Все эти известия были приняты с интересом, отчасти мрачным; Настасья Филипповна молчала, видимо не желая высказываться; Ганя тоже.
Генерал Епанчин беспокоился про себя чуть не пуще всех: жемчуг, представленный им еще утром, был принят с любезностью слишком холодною, и даже с какою-то особенною усмешкой.
Один Фердыщенко состоял из всех гостей в развеселом и праздничном расположении духа и громко хохотал иногда неизвестно чему, да и то потому только, что сам навязал на себя роль шута.
Сам Афанасий Иванович, слывший за тонкого и изящного рассказчика, а в прежнее время на этих вечерах обыкновенно управлявший разговором, был видимо не в духе и даже в каком-то несвойственном ему замешательстве.
Остальные гости, которых было, впрочем, не много (один жалкий старичок-учитель, бог знает для чего приглашенный, какой-то неизвестный и очень молодой человек, ужасно робевший и все время молчавший, одна бойкая дама, лет сорока, из актрис, и одна чрезвычайно красивая, чрезвычайно хорошо и богато одетая и необыкновенно неразговорчивая молодая дама), не только не могли особенно оживить разговор, но даже и просто иногда не знали, о чем говорить.
Таким образом появление князя произошло даже кстати.
Возвещение о нем произвело недоумение и несколько странных улыбок, особенно когда по удивленному виду Настасьи Филипповны узнали, что она вовсе и не думала приглашать его.
Но после удивления Настасья Филипповна выказала вдруг столько удовольствия, что большинство тотчас же приготовилось встретить нечаянного гостя и смехом, и весельем.
- Это, положим, произошло по его невинности, - заключил Иван Федорович Епанчин, - и во всяком случае поощрять такие наклонности довольно опасно, но в настоящую минуту, право, недурно, что он вздумал пожаловать, хотя бы и таким оригинальным манером: он, может быть, и повеселит нас, сколько я о нем по крайней мере могу судить.
- Тем более, что сам напросился! - тотчас включил Фердыщенко.
- Так что ж из того? - сухо спросил генерал, ненавидевший Фердыщенка.
- А то, что заплатит за вход, - пояснил тот.
- Ну, князь Мышкин не Фердыщенко, все-таки-с, - не утерпел генерал, до сих пор не могший помириться с мыслью находиться с Фердыщенком в одном обществе и на равной ноге.
- Эй, генерал, щадите Фердыщенка, - ответил тот, ухмыляясь.
- Я ведь на особых правах.
- На каких это вы на особых правах?
- Прошлый раз я имел честь подробно разќяснить это обществу; для вашего превосходительства повторю еще раз.
Изволите видеть, ваше превосходительство: у всех остроумие, а у меня нет остроумия.
В вознаграждение я и выпросил позволение говорить правду, так как всем известно, что правду говорят только те, у кого нет остроумия.
К тому же я человек очень мстительный, и тоже потому, что без остроумия.
Я обиду всякую покорно сношу, но до первой неудачи обидчика; при первой же неудаче, тотчас припоминаю и тотчас же чем-нибудь отомщаю, лягаю, как выразился обо мне Иван Петрович Птицын, который уж конечно сам никогда никого не лягает.
Знаете Крылова басню, ваше превосходительство:
"Лев да Осел"? Ну, вот это мы оба с вами и есть, про нас и написано.
- Вы, кажется, опять заврались, Фердыщенко, - вскипел генерал.
- Да вы чего, ваше превосходительство? - подхватил Фердыщенко, так и рассчитывавший, что можно будет подхватить и еще побольше размазать: - не беспокойтесь, ваше превосходительство, я свое место знаю: если я и сказал, что мы с вами Лев да Осел из Крылова басни, то роль Осла я, уж конечно, беру на себя, а ваше превосходительство - Лев, как и в басне Крылова сказано:
"Могучий Лев, гроза лесов, От старости лишился силы".
А я, ваше превосходительство, - осел.
- С последним я согласен, - неосторожно вырвалось у генерала. все это было, конечно, грубо и преднамеренно выделано, но так уж принято было, что Фердыщенку позволялось играть роль шута.
- Да меня для того только и держат, и пускают сюда, - воскликнул раз Фердыщенко, - чтоб я именно говорил в этом духе.
Ну возможно ли в самом деле такого, как я, принимать? ведь я понимаю же это.
Ну можно ли меня, такого Фердыщенка, с таким утонченным джентльменом, как Афанасий Иванович, рядом посадить?
Поневоле остается одно толкование: для того и сажают, что это и вообразить невозможно.
Но хоть и грубо, а все-таки бывало и едко, а иногда даже очень, и это-то, кажется, и нравилось Настасье Филипповне.
Желающим непременно бывать у нее оставалось решиться переносить Фердыщенка.
Он, может быть, и полную правду угадал, предположив, что его с того и начали принимать, что он с первого разу стал своим присутствием невозможен для Тоцкого.
Ганя, с своей стороны, вынес от него целую бесконечность мучений, и в этом отношении Фердыщенко сумел очень пригодиться Настасье Филипповне.
- А князь у меня с того и начнет, что модный романс споет, - заключил Фердыщенко, посматривая, что скажет Настасья Филипповна.
- Не думаю, Фердыщенко, и, пожалуста, не горячитесь, - сухо заметила она.
- А-а!
Если он под особым покровительством, то смягчаюсь и я…
Но Настасья Филипповна встала, не слушая, и пошла сама встретить князя.
- Я сожалела, - сказала она, появляясь вдруг перед князем, - что давеча, впопыхах, забыла пригласить вас к себе, и очень рада, что вы сами доставляете мне теперь случай поблагодарить и похвалить вас за вашу решимость.
Говоря это, она пристально всматривалась в князя, силясь хоть сколько-нибудь растолковать себе его поступок.
Князь, может быть, и ответил бы что-нибудь на ее любезные слова, но был ослеплен и поражен до того, что не мог даже выговорить слова.
Настасья Филипповна заметила это с удовольствием.
В этот вечер она была в полном туалете и производила необыкновенное впечатление.
Она взяла его за руку и повела к гостям.
Перед самым входом в гостиную князь вдруг остановился и с необыкновенным волнением, спеша, прошептал ей:
- В вас все совершенство… даже то, что вы худы и бледны… вас и не желаешь представить иначе… Мне так захотелось к вам придти… я… простите…
- Не просите прощения, - засмеялась Настасья Филипповна; - этим нарушится вся странность и оригинальность.