- Положим.
Но ведь возможности не было, чтобы вы так рассказали, что стало похоже на правду и вам поверили?
А Гаврила Ардалионович совершенно справедливо заметил, что чуть-чуть послышится фальшь, и вся мысль игры пропадает.
Правда возможна тут только случайно, при особого рода хвастливом настроении слишком дурного тона, здесь немыслимом и совершенно неприличном.
- Но какой же вы утонченнейший человек, Афанасий Иванович, так даже меня дивите! - вскричал Фердыщенко; - представьте себе, господа, своим замечанием, что я не мог рассказать о моем воровстве так, чтобы стало похоже на правду, Афанасий Иванович тончайшим образом намекает, что я и не мог в самом деле украсть (потому что это вслух говорить неприлично), хотя, может быть, совершенно уверен сам про себя, что Фердыщенко и очень бы мог украсть!
Но к делу, господа, к делу, жеребьи собраны, да и вы, Афанасий Иванович, свой положили, стало быть, никто не отказывается!
Князь, вынимайте.
Князь молча опустил руку в шляпу и вынул первый жребий - Фердыщенка, второй - Птицына, третий - генерала, четвертый - Афанасия Ивановича, пятый - свой, шестой - Гани и т. д.
Дамы жребиев не положили.
- О боже, какое несчастие! - вскричал Фердыщенко: - а я-то думал, что первая очередь выйдет князю, а вторая - генералу.
Но, слава богу, по крайней мере, Иван Петрович после меня, и я буду вознагражден.
Ну, господа, конечно, я обязан подать благородный пример, но всего более жалею в настоящую минуту о том, что я так ничтожен и ничем не замечателен; даже чин на мне самый премаленький; ну что в самом деле интересного в том, что Фердыщенко сделал скверный поступок?
Да и какой мой самый дурной поступок?
Тут embarras de richesse. Разве опять про то же самое воровство рассказать, чтоб убедить Афанасия Ивановича, что можно украсть, вором не бывши.
- Вы меня убеждаете и в том, господин Фердыщенко, что действительно можно ощущать удовольствие до упоения, рассказывая о сальных своих поступках, хотя бы о них и не спрашивали… А впрочем… Извините, господин Фердыщенко.
- Начинайте, Фердыщенко, вы ужасно много болтаете лишнего и никогда не докончите! - раздражительно и нетерпеливо приказала Настасья Филипповна.
Все заметили, что после своего недавнего припадочного смеха она вдруг стала даже угрюма, брюзглива и раздражительна; тем не менее упрямо и деспотично стояла на своей невозможной прихоти.
Афанасий Иванович страдал ужасно.
Бесил его и Иван Федорович: он сидел за шампанским, как ни в чем не бывало, и даже, может быть, рассчитывал рассказать что-нибудь, в свою очередь.
XIV.
- Остроумия нет, Настасья Филипповна, оттого и болтаю лишнее! - вскричал Фердыщенко, начиная свой рассказ: - было б у меня такое же остроумие, как у Афанасия Ивановича, или у Ивана Петровича, так я бы сегодня все сидел да молчал, подобно Афанасию Ивановичу и Ивану Петровичу.
Князь, позвольте вас спросить, как вы думаете, мне вот все кажется, что на свете гораздо больше воров, чем не-воров, и что нет даже такого самого честного человека, который бы хоть раз в жизни чего-нибудь не украл.
Это моя мысль, из чего, впрочем, я вовсе не заключаю, что все сплошь одни воры, хотя, ей богу, ужасно бы хотелось иногда и это заключить.
Как же вы думаете?
- Фу, как вы глупо рассказываете, - отозвалась Дарья Алексеевна, - и какой вздор, не может быть, чтобы все чтонибудь да украли; я никогда ничего не украла.
- Вы ничего никогда не украли, Дарья Алексеевна; но что скажет князь, который вдруг весь покраснел?
- Мне кажется, что вы говорите правду, но только очень преувеличиваете, - сказал князь, действительно от чего-то покрасневший.
- А вы сами, князь, ничего не украли?
- Фу! как это смешно!
Опомнитесь, господин Фердыщенко, - вступился генерал.
- Просто-за-просто, как пришлось к делу, так и стыдно стало рассказывать, вот и хотите князя с собой же прицепить, благо он безответный, - отчеканила Дарья Алексеевна.
- Фердыщенко, или рассказывайте, или молчите и знайте одного себя.
Вы истощаете всякое терпение, - резко и досадливо проговорила Настасья Филипповна.
- Сию минуту, Настасья Филипповна; но уж если князь сознался, потому что я стою на том, что князь все равно что сознался, то что же бы, например, сказал другой кто-нибудь (никого не называя), если бы захотел когда-нибудь правду сказать?
Что же касается до меня, господа, то дальше и рассказывать совсем нечего: очень просто, и глупо, и скверно.
Но уверяю вас, что я не вор; украл же, не знаю как.
Это было третьего года, на даче у Семена Ивановича Ищенка, в воскресенье.
У него обедали гости.
После обеда мужчины остались за вином.
Мне вздумалось попросить Марью Семеновну, дочку его, барышню, что-нибудь на фортепиано сыграть.
Прохожу чрез угловую комнату, на рабочем столике у Марьи Ивановны три рубля лежат, зеленая бумажка: вынула, чтобы выдать для чего-то по хозяйству.
В комнате никовошенько.
Я взял бумажку и положил в карман, для чего - не знаю.
Что на меня нашло - не понимаю.
Только я поскорей воротился и сел за стол.
Я все сидел и ждал, в довольно сильном волнении, болтал без умолку, анекдоты рассказывал, смеялся; подсел потом к барыням.
Чрез полчаса, примерно, хватились и стали спрашивать у служанок.
Дарью служанку заподозрили.
Я выказал необыкновенное любопытство и участие, и помню даже, когда Дарья совсем потерялась, стал убеждать ее, чтоб она повинилась, головой ручаясь за доброту Марьи Ивановны, и это вслух, и при всех.
Все глядели, а я необыкновенное удовольствие ощущал именно оттого, что я проповедую, а бумажка-то у меня в кармане лежит.