Эти три целковых я в тот же вечер пропил в ресторане.
Вошел и спросил бутылку лафиту; никогда до того я не спрашивал так одну бутылку, без ничего; захотелось поскорее истратить.
Особенного угрызения совести я ни тогда, ни потом не чувствовал.
Другой раз наверное не повторил бы; этому верьте, или нет, как угодно, я не интересуюсь.
Ну-с, вот и все.
- Только уж, конечно, это не самый худший ваш поступок, - с отвращением сказала Дарья Алексеевна.
- Это психологический случай, а не поступок, - заметил Афанасий Иванович.
- А служанка? - спросила Настасья Филипповна, не скрывая самого брезгливого отвращения.
- А служанку согнали на другой же день, разумеется.
Это строгий дом.
- И вы допустили?
- Вот прекрасно!
Так неужели же мне было пойти и сказать на себя? - захихикал Фердыщенко, впрочем, пораженный отчасти общим, слишком неприятным впечатлением от его рассказа.
- Как это грязно! - вскричала Настасья Филипповна.
- Ба!
Вы хотите от человека слышать самый скверный его поступок, и при этом блеска требуете!
Самые скверные поступки и всегда очень грязны, мы сейчас это от Ивана Петровича услышим; да и мало ли что снаружи блестит и добродетелью хочет казаться, потому что своя карета есть.
Мало ли кто свою карету имеет… И какими способами…
Одним словом, Фердыщенко совершенно не выдержал и вдруг озлобился, даже до забвения себя, перешел чрез мерку; даже все лицо его покривилось.
Как ни странно, но очень могло быть, что он ожидал совершенно другого успеха от своего рассказа.
Эти "промахи" дурного тона и "хвастовство особого рода", как выразился об этом Тоцкий, случались весьма часто с Фердыщенком и были совершенно в его характере.
Настасья Филипповна даже вздрогнула от гнева и пристально поглядела на Фердыщенка; тот мигом струсил и примолк, чуть не похолодев от испуга: слишком далеко уж зашел.
- А не кончить ли совсем? - лукаво спросил Афанасий Иванович.
- Очередь моя, но я пользуюсь моею льготой и не стану рассказывать, - решительно сказал Птицын.
- Вы не хотите?
- Не могу, Настасья Филипповна; да и вообще считаю такое пети-жї невозможным.
- Генерал, кажется, по очереди следует вам, - обратилась к нему Настасья Филипповна, - если и вы откажетесь, то у нас все вслед за вами расстроится, и мне будет жаль, потому что я рассчитывала рассказать в заключение один поступок "из моей собственной жизни", но только хотела после вас и Афанасия Ивановича, потому что вы должны же меня ободрить, - заключила она, рассмеявшись.
- О, если и вы обещаетесь, - с жаром вскричал генерал, - то я готов вам хоть всю мою жизнь пересказать; но я, признаюсь, ожидая очереди, уже приготовил свой анекдот…
- И уже по одному виду его превосходительства можно заключить, с каким особенным литературным удовольствием он обработал свой анекдотик, - осмелился заметить все еще несколько смущенный Фердыщенко, ядовито улыбаясь.
Настасья Филипповна мельком взглянула на генерала и тоже про себя улыбнулась.
Но видно было, что тоска и раздражительность усиливались в ней все сильнее и сильнее.
Афанасий Иванович испугался вдвое, услышав про обещание рассказа.
- Мне, господа, как и всякому, случалось делать поступки не совсем изящные в моей жизни, - начал генерал, - но страннее всего то, что я сам считаю коротенький анекдот, который сейчас расскажу, самым сквернейшим анекдотом из всей моей жизни.
Между тем тому прошло чуть не тридцать пять лет; но никогда-то я не мог оторваться, при воспоминании, от некоторого, так сказать, скребущего по сердцу впечатления.
Дело, впрочем, чрезвычайно глупое: был я тогда еще только что прапорщиком и в армии лямку тянул.
Ну, известно, прапорщик: кровь кипяток, а хозяйство копеечное; завелся у меня тогда денщик, Никифор, и ужасно о хозяйстве моем заботился, копил, зашивал, скреб и чистил, и даже везде воровал все, что мог стянуть, чтобы только в доме приумножить; вернейший и честнейший был человек.
Я, разумеется, был строг, но справедлив.
Некоторое время случилось нам стоять в городке.
Мне отвели в форштадте квартиру у одной отставной подпоручицы и к тому же вдовы.
Лет восьмидесяти, или, по крайней мере, около, была старушонка.
Домишко у ней был ветхий, дрянной, деревянный, и даже служанки у себя не имела по бедности.
Но главное, тем отличалась, что некогда имела многочисленнейшее семейство и родных; но одни в течение жизни перемерли, другие разќехались, третьи о старухе позабыли, а мужа своего лет сорок пять тому назад схоронила.
Жила с ней еще несколько лет пред этим племянница, горбатая и злая, говорят, как ведьма, и даже раз старуху укусила за палец, но и та померла, так что старуха года уж три пробивалась одна-одинїшенька.
Скучнехонько мне было у ней, да и пустая она такая была, ничего извлечь невозможно.
Наконец, украла у меня петуха.
Дело это до сих пор темное, но кроме нее было некому.
За петуха мы поссорились, и значительно, а тут как раз вышел случай, что меня, по первой же просьбе моей, на другую квартиру перевели, в противоположный форштадт, в многочисленное семейство одного купца с большою бородищей, как теперь его помню.
Переезжаем с Никифором с радостью, старуху же оставляем с негодованием.
Проходят дня три, прихожу с ученья, Никифор докладывает, "что напрасно, ваше благородие, нашу миску у прежней хозяйки оставили, не в чем суп подавать".
Я, разумеется, поражен: