Я вас спрошу: много ли можно достать камелий в уезде, когда все их для балов спрашивают, хотя бы балов и немного было?
Петя Ворховской изнывал тогда, бедняжка, по Анфисе Алексеевне.
Право, не знаю, было ли у них что-нибудь, то-есть, я хочу сказать, могла ли у него быть хоть какая-нибудь серьезная надежда?
Бедный с ума сходил, чтобы достать камелий к вечеру на бал для Анфисы Алексеевны.
Графиня Соцкая, из Петербурга, губернаторши гостья, и Софья Беспалова, как известно стало, приедут наверно с букетами, с белыми.
Анфисе Алексеевне захотелось, для некоторого особого эффекту, красных.
Бедного Платона чуть не загоняли; известно - муж; поручился, что букет достанет, и - что же?
Накануне перехватила Мытищева, Катерина Александровна, страшная соперница Анфисы Алексеевны во всем; на ножах с ней была.
Разумеется, истерика, обморок.
Платон пропал.
Понятно, что если бы Пете промыслить где-нибудь в эту интересную минуту букет, то дела его могли бы очень сильно подвинуться; благодарность женщины в таких случаях безгранична.
Мечется как угорелый; но дело невозможное, и говорить тут нечего.
Вдруг сталкиваюсь с ним уже в одиннадцать вечера, накануне дня рождения и бала, у Марьи Петровны Зубковой, соседки Ордынцева.
Сияет.
"Что с тобой?" -
"Нашел!
Эврика! -
"Ну, брат, удивил же ты меня!
Где?
Как?" -
"В Екшайске (городишка такой там есть, всего в двадцати верстах, и не наш уезд), Трепалов там купец есть, бородач и богач, живет со старухой женой, и вместо детей одни канарейки.
Пристрастились оба к цветам, у него есть камелии". -
"Помилуй, да это не верно, ну, как не даст?" -
"Стану на колени и буду в ногах валяться до тех пор, пока даст, без того не уеду!" -
"Когда едешь-то?" -
"Завтра чем свет в пять часов". -
"Ну, с богом!" - И так я, знаете, рад за него; возвращаюсь к Ордынцеву; наконец уж второй час, а мне все этак, знаете, мерещится.
Хотел уже спать ложиться, вдруг преоригинальная мысль!
Пробираюсь немедленно в кухню, бужу Савелия кучера, пятнадцать целковых ему, "подай лошадей в полчаса!"
Чрез полчаса, разумеется, возок у ворот; у Анфисы Алексеевны, сказали мне, мигрень, жар и бред, - сажусь и еду.
В пятом часу я в Екшайске, на постоялом дворе; переждал до рассвета, и только до рассвета; в седьмом часу у Трепалова.
"Так и так, есть камелии?
Батюшка, отец родной, помоги, спаси, в ноги поклонюсь!"
Старик, вижу, высокий, седой, суровый, - страшный старик.
"Ни-ни, никак!
Не согласен!"
Я бух ему в ноги!
Так-таки и растянулся! -
"Что вы, батюшка, что вы, отец?" испугался даже.
"Да ведь тут жизнь человеческая!" кричу ему. -
"Да берите, коли так, с богом".
Нарезал же я тут красных камелий! чудо, прелесть, целая оранжерейка у него маленькая.
Вздыхает старик.
Вынимаю сто рублей.
"Нет, уж вы, батюшка, обижать меня таким манером не извольте". -
"А коли так, говорю, почтенный, благоволите эти сто рублей в здешнюю больницу для улучшения содержания и пищи". -
"Вот это, говорит, батюшка, дело другое, и доброе, и благородное и богоугодное; за здравие ваше и подам".
И понравился мне, знаете, этот русский старик, так сказать, коренной русак, de la vraie souche. В восторге от удачи, тотчас же в обратный путь; воротились окольными, чтобы не встретиться с Петей.
Как приехал, так и посылаю букет к пробуждению Анфисы Алексеевны.
Можете себе представить восторг, благодарность, слезы благодарности!