И что такое, наконец, князь? - пробормотал генерал, почти уж не в силах сдержать свое негодование на такой обидный даже авторитет князя.
- А князь для меня то, что я в него в первого, во всю мою жизнь, как в истинно-преданного человека поверила.
Он в меня с одного взгляда поверил, и я ему верю.
- Мне остается только отблагодарить Настасью Филипповну за чрезвычайную деликатность, с которою она… со мной поступила, - проговорил наконец дрожащим голосом и с кривившимися губами бледный Ганя; - это, конечно, так тому и следовало… Но… князь… Князь в этом деле…
- До семидесяти пяти тысяч добирается, что ли? - оборвала вдруг Настасья Филипповна: - вы это хотели сказать?
Не запирайтесь, вы непременно это хотели сказать!
Афанасий Иванович, я и забыла прибавить: вы эти семьдесят пять тысяч возьмите себе и знайте, что я вас отпускаю на волю даром.
Довольно!
Надо ж и вам вздохнуть!
Девять лет и три месяца!
Завтра - по-новому, а сегодня - я именинница и сама по себе, в первый раз в целой жизни!
Генерал, возьмите и вы ваш жемчуг, подарите супруге, вот он; а с завтрашнего дня я совсем и с квартиры сќезжаю.
И уже больше не будет вечеров, господа!
Сказав это, она вдруг встала, как-будто желая уйти.
- Настасья Филипповна!
Настасья Филипповна! - послышалось со всех сторон.
Все заволновались, все встали с мест; все окружили ее, все с беспокойством слушали эти порывистые, лихорадочные, исступленные слова; все ощущали какой-то беспорядок, никто не мог добиться толку, никто не мог ничего понять.
В это мгновение раздался вдруг звонкий, сильный удар колокольчика, точь-в-точь как давеча в Ганечкину квартиру.
- А! а-а!
Вот и развязка!
Наконец-то!
Половина двенадцатого! - вскричала Настасья Филипповна; - прошу вас садиться, господа, это развязка!
Сказав это, она села сама.
Странный смех трепетал на губах ее.
Она сидела молча, в лихорадочном ожидании, и смотрела на дверь.
- Рогожин и сто тысяч, сомнения нет, - пробормотал про себя Птицын.
XV.
Вошла горничная Катя, сильно испуганная.
- Там бог знает что, Настасья Филипповна, человек десять ввалились, и все хмельные-с, сюда просятся, говорят, что Рогожин, и что вы сами знаете.
- Правда, Катя, впусти их всех тотчас же.
- Неужто… всех-с, Настасья Филипповна?
Совсем ведь безобразные.
Страсть!
- Всех, всех впусти, Катя, не бойся, всех до одного, а то и без тебя войдут.
Вон уж как шумят, точно давеча.
Господа, вы, может быть, обижаетесь, - обратилась она к гостям, - что я такую компанию при вас принимаю?
Я очень сожалею и прощения прошу, но так надо, а мне очень, очень бы желалось, чтобы вы все согласились быть при этой развязке моими свидетелями, хотя, впрочем, как вам угодно…
Гости продолжали изумляться, шептаться и переглядываться, но стало совершенно ясно, что все это было рассчитано и устроено заранее, и что Настасью Филипповну, - хоть она и конечно с ума сошла, - теперь не собьешь.
Всех мучило ужасно любопытство.
При том же и пугаться-то очень было некому.
Дам было только две: Дарья Алексеевна, барыня бойкая и видавшая всякие виды, и которую трудно было сконфузить, и прекрасная, но молчаливая незнакомка.
Но молчаливая незнакомка вряд ли что и понять могла: это была приезжая немка и русского языка ничего не знала; кроме того, кажется, была столько же глупа, сколько и прекрасна.
Она была внове и уже принято было приглашать ее на известные вечера в пышнейшем костюме, причесанную как на выставку, и сажать как прелестную картинку для того, чтобы "скрасить вечер, - точно так, как иные добывают для своих вечеров у знакомых, на один раз, картину, вазу, статую или экран.
Что же касается мужчин, то Птицын, например, был приятель с Рогожиным, Фердыщенко был как рыба в воде; Ганечка все еще в себя придти не мог, но хоть смутно, а неудержимо сам ощущал горячечную потребность достоять до конца у своего позорного столба; старичек-учитель, мало понимавший в чем дело, чуть не плакал и буквально дрожал от страха, заметив какую-то необыкновенную тревогу кругом и в Настасье Филипповне, которую обожал, как свою внучку; но он скорее бы умер, чем ее в такую минуту покинул.
Что же касается Афанасия Ивановича, то, конечно, он себя компрометировать в таких приключениях не мог; но он слишком был заинтересован в деле, хотя бы и принимавшем такой сумасшедший оборот; да и Настасья Филипповна выронила на его счет два-три словечка таких, что уехать никак нельзя было, не разќяснив окончательно дела.
Он решился досидеть до конца и уже совершенно замолчать и оставаться лишь наблюдателем, что, конечно, и требовалось его достоинством.
Один лишь генерал Епанчин, только сейчас пред этим разобиженный таким бесцеремонным и смешным возвратом ему подарка, конечно, еще более мог теперь обидеться всеми этими необыкновенными эксцентричностями или, например, появлением Рогожина; да и человек, как он, и без того уже слишком снизошел, решившись сесть рядом с Птицыным и Фердыщенком; но что могла сделать сила страсти, то могло быть, наконец, побеждено чувством обязанности, ощущением долга, чина и значения и вообще уважением к себе, так что Рогожин с компанией, во всяком случае, в присутствии его превосходительства был невозможен.
- Ах, генерал, - перебила его тотчас же Настасья Филипповна, только что он обратился к ней с заявлением, - я и забыла!
Но будьте уверены, что о вас я предвидела.
Если уж вам так обидно, то я и не настаиваю и вас не удерживаю, хотя бы мне очень желалось именно вас при себе теперь видеть.