Увидев Ганю, он ядовито улыбнулся и прошептал про себя: "вишь!"
На генерала и на Афанасия Ивановича он взглянул без смущения и даже без особенного любопытства. Но когда заметил подле Настасьи Филипповны князя, то долго не мог оторваться от него, в чрезвычайном удивлении, и как бы не в силах дать себе в этой встрече отчет.
Можно было подозревать, что минутами он был в настоящем бреду.
Кроме всех потрясений этого дня, он всю прошедшую ночь провел в вагоне и уже почти двое суток не спал.
- Это, господа, сто тысяч, - сказала Настасья Филипповна, обращаясь ко всем с каким-то лихорадочно-нетерпеливым вызовом, - вот в этой грязной пачке.
Давеча вот он закричал как сумасшедший, что привезет мне вечером сто тысяч, и я все ждала его.
Это он торговал меня; начал с восемнадцати тысяч, потом вдруг скакнул на сорок, а потом вот и эти сто.
Сдержал-таки слово!
Фу, какой он бледный!..
Это давеча все у Ганечки было: я приехала к его мамаше с визитом, в мое будущее семейство, а там его сестра крикнула мне в глаза:
"Неужели эту бесстыжую отсюда не выгонят!", а Ганечке, брату, в лицо плюнула.
С характером девушка!
- Настасья Филипповна! - укорительно произнес генерал.
Он начинал несколько понимать дело, по своему.
- Что такое, генерал?
Не прилично, что ли?
Да полно форсить-то!
Что я в театре-то французском, в ложе, как неприступная добродетель бельэтажная сидела, да всех, кто за мною гонялись пять лет, как дикая бегала, и как гордая невинность смотрела, так ведь это все дурь меня доехала!
Вот, перед вами же, пришел да положил сто тысяч на стол, после пяти-то лет невинности, и уж наверно у них там тройки стоят и меня ждут.
Во сто тысяч меня оценил!
Ганечка, я вижу, ты на меня до сих пор еще сердишься?
Да неужто ты меня в свою семью ввести хотел?
Меня-то, Рогожинскую!
Князь-то что сказал давеча?
- Я не то сказал, что вы Рогожинская, вы не Рогожинская! - дрожащим голосом выговорил князь.
- Настасья Филипповна, полно, матушка, полно, голубушка, - не стерпела вдруг Дарья Алексеевна, - уж коли тебе так тяжело от них стало, так что смотреть-то на них!
И неужели ты с этаким отправиться хочешь, хоть и за сто бы тысяч!
Правда, сто тысяч, ишь ведь!
А ты сто тысяч-то возьми, а его прогони, вот как с ними надо делать; эх, я бы на твоем месте их всех… что в самом-то деле!
Дарья Алексеевна даже в гнев вошла.
Это была женщина добрая и весьма впечатлительная.
- Не сердись, Дарья Алексеевна, - усмехнулась ей Настасья Филипповна, - ведь я ему не сердясь говорила.
Попрекнула, что ль, я его?
Я и впрямь понять не могу, как на меня эта дурь нашла, что я в честную семью хотела войти.
Видела я его мать-то, руку у ней поцеловала.
А что я давеча издевалась у тебя, Ганечка, так это я нарочно хотела сама в последний раз посмотреть: до чего ты сам можешь дойти?
Ну, удивил же ты меня, право.
Многого я ждала, а этого нет!
Да неужто ты меня взять мог, зная, что вот он мне такой жемчуг дарит, чуть не накануне твоей свадьбы, а я беру?
А Рогожин-то?
Ведь он в твоем доме, при твоей матери и сестре меня торговал, а ты вот все-таки после того свататься приехал, да чуть сестру не привез?
Да неужто же правду про тебя Рогожин сказал, что ты за три целковых на Васильевский Остров ползком доползешь?
- Доползет, - проговорил вдруг Рогожин тихо, но с видом величайшего убеждения.
- И добро бы ты с голоду умирал, а ты ведь жалованье, говорят, хорошее получаешь!
Да ко всему-то в придачу, кроме позора-то, ненавистную жену ввести в дом! (потому что ведь ты меня ненавидишь, я это знаю!) Нет, теперь я верю, что этакой за деньги зарежет!
Ведь теперь их всех такая жажда обуяла, так их разнимает на деньги, что они словно одурели.
Сам ребенок, а уж лезет в ростовщики!
А то намотает на бритву шелку, закрепит, да тихонько сзади и зарежет приятеля, как барана, как я читала недавно. Ну, бесстыдник же ты!
Я бесстыжая, а ты того хуже.
Я про того букетника уж и не говорю…