- Вы ли, вы ли это, Настасья Филипповна! - всплеснул руками генерал в истинной горести: - вы, такая деликатная, с такими тонкими мыслями, и вот!
Какой язык!
Какой слог!
- Я теперь во хмелю, генерал, - засмеялась вдруг Настасья Филипповна, - я гулять хочу!
Сегодня мой день, мой табельный день, мой высокосный день, я его давно поджидала.
Дарья Алексеевна, видишь ты вот этого букетника, вот этого Monsieur aux camйlias, вот он сидит, да смеется на нас…
- Я не смеюсь, Настасья Филипповна, я только с величайшим вниманием слушаю, - с достоинством отпарировал Тоцкий.
- Ну, вот, за что я его мучила целые пять лет и от себя не отпускала!
Стоил ли того!
Он просто таков, каким должен быть… Еще он меня виноватою пред собой сочтет: воспитание ведь дал, как графиню содержал, денег-то, денег-то сколько ушло, честного мужа мне приискал еще там, а здесь Ганечку; и что же б ты думала: я с ним эти пять лет не жила, а деньги-то с него брала, и думала, что права!
Совсем ведь я с толку сбила себя!
Ты вот говоришь, сто тысяч возьми, да и прогони, коли мерзко.
Оно правда, что мерзко… Я бы и замуж давно могла выйти, да и не то что за Ганечку, да ведь очень уж тоже мерзко.
И за что я моих пять лет в этой злобе потеряла!
А веришь, иль нет, я, года четыре тому назад, временем думала, не выйти ли мне уж и впрямь за моего Афанасия Ивановича?
Я тогда это со злости думала; мало ли что у меня тогда в голове перебывало; а ведь, право, заставила б!
Сам напрашивался, веришь иль нет?
Правда, он лгал, да ведь падок уж очень, выдержать не может.
Да потом, слава богу, подумала: стоит он такой злости!
И так мне мерзко стало тогда вдруг на него, что если б и сам присватался, не пошла бы.
И целые-то пять лет я так форсила! нет, уж лучше на улицу, где мне и следует быть!
Иль разгуляться с Рогожиным, иль завтра же в прачки пойти!
Потому ведь на мне ничего своего; уйду - все ему брошу, последнюю тряпку оставлю, а без всего меня кто возьмет, спроси-ка вот Ганю, возьмет ли?
Да меня и Фердыщенко не возьмет!..
- Фердыщенко, может быть, не возьмет, Настасья Филипповна, я человек откровенный, - перебил Фердыщенко, - зато князь возьмет!
Вы вот сидите да плачетесь, а вы взгляните-ка на князя!
Я уж давно наблюдаю…
Настасья Филипповна с любопытством обернулась к князю.
- Правда? - спросила она.
- Правда, - прошептал князь.
- Возьмете как есть, без ничего!
- Возьму, Настасья Филипповна…
- Вот и новый анекдот! - пробормотал генерал: - Ожидать было можно.
Князь скорбным, строгим и проницающим взглядом смотрел в лицо продолжавшей его оглядывать Настасьи Филипповны.
- Вот еще нашелся! - сказала она вдруг, обращаясь опять к Дарье Алексеевне: - а ведь впрямь от доброго сердца, я его знаю.
Благодетеля нашла!
А впрочем, правду, может, про него говорят, что… того.
Чем жить-то будешь, коли уж так влюблен, что Рогожинскую берешь, за себя-то, за князя-то?…
- Я вас честную беру, Настасья Филипповна, а не Рогожинскую, - сказал князь.
- Это я-то честная?
- Вы.
- Ну, это там… из романов!
Это, князь-голубчик, старые бредни, а нынче свет поумнел, и все это вздор!
Да и куда тебе жениться, за тобой за самим еще няньку нужно!
Князь встал и дрожащим, робким голосом, но в то же время с видом глубоко убежденного человека произнес:
- Я ничего не знаю, Настасья Филипповна, я ничего не видел, вы правы, но я… я сочту, что вы мне, а не я сделаю честь.
Я ничто, а вы страдали и из такого ада чистая вышли, а это много.
К чему же вы стыдитесь, да с Рогожиным ехать хотите?
Это лихорадка… Вы господину Тоцкому семьдесят тысяч отдали и говорите, что все, что здесь есть, все бросите, этого никто здесь не сделает.
Я вас… Настасья Филипповна… люблю.