Ты меня совершенством давеча называл; хорошо совершенство, что из одной похвальбы, что миллион и княжество растоптала, в трущобу идет!
Ну, какая я тебе жена после этого?
Афанасий Иваныч, а ведь миллион-то я и в самом деле в окно выбросила!
Как же вы думали, что я за Ганечку, да за ваши семьдесят пять тысяч за счастье выйти сочту?
Семьдесят пять тысяч ты возьми себе, Афанасий Иваныч (и до ста-то не дошел, Рогожин перещеголял!), а Ганечку я утешу сама, мне мысль пришла.
А теперь я гулять хочу, я ведь уличная!
Я десять лет в тюрьме просидела, теперь мое счастье!
Что же ты, Рогожин?
Собирайся, едем!
- Едем! - заревел Рогожин, чуть не в исступлении от радости: - ей вы… кругом… вина!
Ух!..
- Припасай вина, я пить буду.
А музыка будет?
- Будет, будет!
Не подходи! - завопил Рогожин в исступлении, увидя, что Дарья Алексеевна подходит к Настасье Филипповне.
- Моя! все мое!
Королева!
Конец!
Он от радости задыхался: он ходил вокруг Настасьи Филипповны и кричал на всех: "не подходи!"
Вся компания уже набилась в гостиную.
Одни пили, другие кричали и хохотали, все были в самом возбужденном и непринужденном состоянии духа.
Фердыщенко начинал пробовать к ним пристроиться.
Генерал и Тоцкий сделали опять движение поскорее скрыться.
Ганя тоже был со шляпой в руке, но он стоял молча и все еще как бы оторваться не мог от развивавшейся пред ним картины.
- Не подходи! - кричал Рогожин.
- Да что ты орешь-то! - хохотала на него Настасья Филипповна; - я еще у себя хозяйка; захочу, еще тебя в толчки выгоню.
Я не взяла еще с тебя денег-то, вон они лежат; давай их сюда, всю пачку!
Это в этой-то пачке сто тысяч?
Фу, какая мерзость!
Что ты, Дарья Алексеевна?
Да неужто же мне его загубить было? (Она показала на князя.) Где ему жениться, ему самому еще няньку надо; вон генерал и будет у него в няньках, - ишь за ним увивается!
Смотри, князь, твоя невеста деньги взяла, потому что она распутная, а ты ее брать хотел!
Да что ты плачешь-то?
Горько, что ли?
А ты смейся, по-моему (продолжала Настасья Филипповна, у которой у самой засверкали две крупные слезы на щеках).
Времени верь - все пройдет!
Лучше теперь одуматься, чем потом… Да что вы все плачете - вот и Катя плачет!
Чего ты, Катя, милая?
Я вам с Пашей много оставляю, уже распорядилась, а теперь прощайте!
Я тебя, честную девушку, за собой за распутной ухаживать заставляла… Этак-то лучше, князь, право, лучше, потом презирать меня стал бы, и не было бы нам счастья!
Не клянись, не верю!
Да и как глупо-то было бы!..
Нет, лучше простимся по-доброму, а то ведь я и сама мечтательница, проку бы не было!
Разве я сама о тебе не мечтала?
Это ты прав, давно мечтала, еще в деревне у него, пять лет прожила одна-одинехонька; думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, - и вот все такого, как ты воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдруг придет да и скажет:
"Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!"
Да так бывало размечтаешься, что с ума сойдешь… А тут приедет вот этот: месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, - так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь… Рогожин, готов?
- Готово!
Не подходи!
- Готово! - раздалось несколько голосов.