Ганя, чего же ты стоишь?
Не стыдись!
Полезай!
Твое счастье!..
Но Ганя уже слишком много вынес в этот день и в этот вечер, и к этому последнему неожиданному испытанию был не приготовлен.
Толпа расступилась пред ними на две половины, и он остался глаз на глаз с Настасьей Филипповной, в трех шагах от нее расстояния.
Она стояла у самого камина и ждала, не спуская с него огненного, пристального взгляда.
Ганя, во фраке, со шляпой в руке и с перчатками, стоял пред нею молча и безответно, скрестив руки и смотря на огонь, Безумная улыбка бродила на его бледном как платок лице.
Правда, он не мог отвести глаз от огня, от затлевшейся пачки; но, казалось, что-то новое взошло ему в душу; как будто он поклялся выдержать пытку; он не двигался с места; через несколько мгновений всем стало ясно, что он не пойдет за пачкой, не хочет идти.
- Эй, сгорят, тебя же застыдят, - кричала ему Настасья Филипповна, - ведь после повесишься, я не шучу!
Огонь, вспыхнувший вначале между двумя дотлевавшими головнями, сперва было потух, когда упала на него и придавила его пачка.
Но маленькое, синее пламя еще цеплялось снизу за один угол нижней головешки.
Наконец тонкий, длинный язычок огня лизнул и пачку, огонь прицепился и побежал вверх по бумаге, по углам, и вдруг вся пачка вспыхнула в камине, и яркое пламя рванулось вверх.
Все ахнули.
- Матушка! - все еще вопил Лебедев, опять порываясь вперед, но Рогожин оттащил и оттолкнул его снова.
Сам Рогожин весь обратился в один неподвижный взгляд.
Он оторваться не мог от Настасьи Филипповны, он упивался, он был на седьмом небе.
- Вот это так королева! - повторял он поминутно, обращаясь кругом к кому ни попало: - вот это так по-нашему! - вскрикивал он, не помня себя.
- Ну кто из вас, мазурики, такую штуку сделает - а?
Князь наблюдал грустно и молча.
- Я зубами выхвачу за одну только тысячу! - предложил было Фердыщенко.
- Зубами-то и я бы сумел! - проскрежетал кулачный господин, сзади всех, в припадке решительного отчаяния.
- Ч-чоррт возьми!
Горит, все сгорит! - вскричал он, увидев пламя.
- Горит, горит! - кричали все в один голос почти все тоже порываясь к камину.
- Ганя, не ломайся, в последний раз говорю!
- Полезай! - заревел Фердыщенко, бросаясь к Гане в решительном исступлении и дергая егоза рукав: - полезай, фанфаронишка!
Сгорит!
О, пр-р-роклятый!
Ганя с силой оттолкнул Фердыщенка, повернулся и пошел к дверям; но, не сделав и двух шагов, зашатался и грохнулся об пол.
- Обморок! - закричали кругом.
- Матушка, сгорят! - вопил Лебедев.
- Даром сгорят! - ревели со всех сторон.
- Катя, Паша, воды ему, спирту! - крикнула Настасья Филипповна, схватила каминные щипцы и выхватила пачку.
Вся почти наружная бумага обгорела и тлела, но тотчас же было видно, что внутренность была не тронута.
Пачка была обернута в тройной газетный лист, и деньги были целы.
Все вздохнули свободнее.
- Разве только тысченочка какая-нибудь поиспортилась, а остальные все целы, - с умилением выговорил Лебедев.
- Все его!
Вся пачка его!
Слышите, господа! - провозгласила Настасья Филипповна, кладя пачку возле Гани: - а не пошел-таки, выдержал!
Значит, самолюбия еще больше, чем жажды денег.
Ничего, очнется!
А то бы зарезал, пожалуй… вон уж и приходит в себя.
Генерал, Иван Петрович, Дарья Алексеевна, Катя, Паша, Рогожин, слышали?
Пачка его, Ганина, Я отдаю ему в полную собственность, в вознаграждение… ну, там, чего бы то ни было!
Скажите ему.
Пусть тут подле него и лежит… Рогожин, марш!
Прощай, князь, в первый раз человека видела!
Прощайте, Афанасий Иванович, merci!