Вся Рогожинская ватага с шумом, с громом, с криками пронеслась по комнатам к выходу, вслед за Рогожиным и Настасьей Филипповной.
В зале девушки подали ей шубу; кухарка Марфа прибежала из кухни.
Настасья Филипповна всех их перецеловала.
- Да неужто, матушка, вы нас совсем покидаете?
Да куда же вы пойдете?
И еще в день рождения, в такой день! - спрашивали расплакавшиеся девушки, целуя у ней руки.
- На улицу пойду, Катя, ты слышала, там мне и место,. а не то в прачки!
Довольно с Афанасием Ивановичем!
Кланяйтесь ему от меня, а меня не поминайте лихом…
Князь стремглав бросился к подќезду, где все рассаживались на четырех тройках с колокольчиками.
Генерал успел догнать его еще на лестнице.
- Помилуй, князь, опомнись! - говорил он, хватая его за руку: - брось!
Видишь, какая она!
Как отец говорю…
Князь поглядел на него, но, не сказав ни слова, вырвался и побежал вниз.
У подќезда, от которого только-что откатили тройки, генерал разглядел, что князь схватил первого извозчика и крикнул ему "в Екатерингоф, вслед за тройками".
Затем подкатил генеральский серенький рысачек и увлек генерала домой, с новыми надеждами и расчетами, и с давешним жемчугом, который генерал все-таки не забыл взять с собой.
Между расчетами мелькнул ему раза два и соблазнительный образ Настасьи Филипповны; генерал вздохнул:
- Жаль!
Искренно жаль!
Погибшая женщина!
Женщина сумасшедшая!..
Ну-с, а князю теперь не Настасью Филипповну надо…
В этом же роде несколько нравоучительных и напутственных слов произнесено было и другими двумя собеседниками из гостей Настасьи Филипповны, рассудившими пройти несколько пешком.
- Знаете, Афанасий Иванович, это, как говорят, у японцев в этом роде бывает, - говорил Иван Петрович Птицын: - обиженный там будто бы идет к обидчику и говорит ему: "ты меня обидел, за это я пришел распороть в твоих глазах свой живот", и с этими словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует, должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отмстил.
Странные бывают на свете характеры, Афанасий Иванович!
- А вы думаете, что и тут в этом роде было, - ответил с улыбкой Афанасий Иванович, - гм!
Вы однако ж остроумно… и прекрасное сравнение привели.
Но вы видели однако же сами, милейший Иван Петрович, что я сделал все, что мог; не могу же я сверх возможного, согласитесь сами?
Но согласитесь однако ж и с тем, что в этой женщине присутствовали капитальные достоинства… блестящие черты.
Я давеча и крикнуть даже хотел, если бы мог только себе это позволить при этом содоме, что она сама есть самое лучшее мое оправдание на все ее обвинения.
Ну кто не пленился бы иногда этою женщиной до забвения рассудка и… всего?
Смотрите, этот мужик, Рогожин, сто тысяч ей приволок!
Положим, это все, что случилось там теперь, - эфемерно, романтично, неприлично, но зато колоритно, зато оригинально, - согласитесь сами.
Боже, что бы могло быть из такого характера и при такой красоте!
Но несмотря на все усилия, на образование даже, - все погибло!
Нешлифованный алмаз, - я несколько раз говорил это…
И Афанасий Иванович глубоко вздохнул.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ.*
I.
Дня два после странного приключения на вечере у Настасьи Филипповны, которым мы закончили первую часть нашего рассказа, князь Мышкин поспешил выехать в Москву, по делу о получении своего неожиданного наследства.
Говорили тогда, что могли быть и другие причины такой поспешности его отќезда; но об этом, равно как и о приключениях князя в Москве и вообще в продолжение его отлучки из Петербурга, мы можем сообщить довольно мало сведений.
Князь пробыл в отлучке ровно шесть месяцев, и даже те, кто имел некоторые причины интересоваться его судьбой, слишком мало могли узнать о нем за все это время.
Доходили, правда, к иным, хотя и очень редко, кой-какие слухи, но тоже большею частью странные и всегда почти один другому противоречившие.
Более всех интересовались князем, конечно, в доме Епанчиных, с которыми он, уезжая, даже не успел и проститься.
Генерал, впрочем, виделся с ним тогда, и даже раза два, три; они о чем-то серьезно толковали.
Но если сам Епанчин и виделся, то семейству своему об этом не возвестил.
Да и вообще в первое время, то-есть чуть ли не целый месяц по отќезде князя, в доме Епанчиных о нем говорить было не принято.
Одна только генеральша, Лизавета Прокофьевна, высказалась в самом начале, "что она в князе жестоко ошиблась".
Потом дня через два или три прибавила, но уже не называя князя, а неопределенно, "что главнейшая черта в ее жизни была беспрерывная ошибка в людях".