"Видно из того, что она его каждый день пригласила ходить к ней по утрам, от часу до двух, и тот каждый день к ней таскается и до сих пор не надоел", заключила генеральша, прибавив к тому, что чрез "старуху" князь в двух-трех домах хороших стал принят.
"Это хорошо, что сиднем не сидит и не стыдится, как дурак".
Девицы, которым все эта было сообщено, тотчас заметили, что маменька что-то очень много из письма своего от них скрыла.
Может быть, они узнали это чрез Варвару Ардалионовну, которая могла знать и, конечно, знала все, что знал Птицын о князе и о пребывании его в Москве.
А Птицыну могло быть известно даже больше, чем всем.
Но человек он был чрезмерно молчаливый в деловом отношении, хотя Варе, разумеется, и сообщал.
Генеральша тотчас же и еще более не полюбила за это Варвару Ардалионовну.
Но как бы то ни было, а лед был разбит, и о князе вдруг стало возможным говорить вслух.
Кроме того, еще раз ясно обнаружилось то необыкновенное впечатление и тот уже не в меру большой интерес, который возбудил и оставил по себе князь в доме Епанчиных.
Генеральша даже подивилась впечатлению, произведенному на ее дочек известиями из Москвы.
А дочки тоже подивились на свою мамашу, так торжественно обќявившую им, что "главнейшая черта ее жизни - беспрерывная ошибка в людях", и в то же самое время поручавшую князя вниманию "могущественной" старухи Белоконской в Москве, при чем, конечно, пришлось выпрашивать ее внимания Христом да богом, потому что "старуха" была в известных случаях туга на подќем.
Но как только лед был разбит и повеяло новым ветром, поспешил высказаться и генерал.
Оказалось, что и тот необыкновенно интересовался.
Сообщил он, впрочем, об одной только "деловой стороне предмета".
Оказалось, что он, в интересах князя, поручил наблюдать за ним, и особенно за руководителем его Салазкиным, двум каким-то очень благонадежным и влиятельным в своем роде в Москве господам. все, что говорилось о наследстве, "так сказать о факте наследства", оказалось верным, но что самое наследство в конце концов оказывается вовсе не так значительным, как об нем сначала распространили.
Состояние на половину запутано; оказались долги, оказались какие-то претенденты, да и князь, несмотря на все руководства, вел себя самым неделовым образом.
"Конечно, дай ему бог": теперь, когда "лед молчания" разбит, генерал рад заявить об этом "от всей искренности" души, потому "малый хоть немного и того", но все-таки стоит того.
А между тем все-таки тут наглупил: явились, например, кредиторы покойного купца, по документам спорным, ничтожным, а иные, пронюхав о князе, так и вовсе без документов, и что же?
Князь почти всех удовлетворил, несмотря на представления друзей о том, что все эти людишки и кредиторишки совершенно без прав; и потому только удовлетворил, что действительно оказалось, что некоторые из них в самом деле пострадали.
Генеральша на это отозвалась, что в этом роде ей и Белоконская пишет, и что "это глупо, очень глупо; дурака не вылечишь", резко прибавила она, но по лицу ее видно было, как она рада была поступкам этого "дурака".
В заключение всего генерал заметил, что супруга его принимает в князе участие точно как будто в родном своем сыне, и что Аглаю она что-то ужасно стала ласкать; видя это, Иван Федорович принял на некоторое время весьма деловую осанку.
Но все это приятное настроение опять-таки существовала недолго.
Прошло всего две недели, и что-то вдруг опять изменилось, генеральша нахмурилась, а генерал, пожав несколько раз плечами, подчинился опять "льду молчания".
Дело в том, что всего две недели назад он получил под рукой одно известие, хоть и короткое и потому не совсем ясное, но зато верное, о том, что Настасья Филипповна, сначала пропавшая в Москве, разысканная потом в Москве же Рогожиным, потом опять куда-то пропавшая и опять им разысканная, дала наконец ему почти верное слово выйти за него замуж.
И вот всего только две недели спустя вдруг получено было его превосходительством сведение, что Настасья Филипповна бежала в третий раз, почти что из-под венца, и на этот раз пропала где-то в губернии, а между тем исчез из Москвы и князь Мышкин, оставив все свои дела на попечение Салазкина, "с нею ли, или просто бросился за ней - неизвестно, но что-то тут есть", заключил генерал.
Лизавета Прокофьевна тоже и с своей стороны получила какие-то неприятные сведения.
В конце концов, два месяца после выезда князя почти всякий слух о нем в Петербурге затих окончательно, а в доме Епанчиных "лед молчания" уже и не разбивался.
Варвара Ардалионовна, впрочем, все-таки навещала девиц.
Чтобы закончить о всех этих слухах и известиях, прибавим и то, что у Епанчиных произошло к весне очень много переворотов, так что трудно было не забыть о князе, который и сам не давал, а может быть, и не хотел подать о себе вести, В продолжение зимы мало-по-малу наконец решили отправиться на лето за границу, то-есть Лизавета Прокофьевна с дочерьми; генералу, разумеется, нельзя было тратить время на "пустое развлечение".
Решение состоялось по чрезвычайному и упорному настоянию девиц, совершенно убедившихся что за границу их оттого не хотят везти, что у родителей беспрерывная забота выдать их замуж и искать им женихов.
Может быть, и родители убедились наконец, что женихи могут встретиться и за границей, и что поездка на одно лето не только ничего не может расстроить, но пожалуй, еще даже "может способствовать".
Здесь кстати упомянуть, что бывший в проекте брак Афанасия Ивановича Тоцкого и старшей Епанчиной совсем расстроился, и формальное предложение его вовсе не состоялось!
Случилось это как-то само собой, без больших разговоров и безо всякой семейной борьбы.
Со времени отќезда князя все вдруг затихло с обеих сторон.
Вот и это обстоятельство вошло отчасти в число причин тогдашнего тяжелого настроения в семействе Епанчиных, хотя генеральша и высказала тогда же, что она теперь рада "обеими руками перекреститься".
Генерал, хотя и был в опале и чувствовал, что сам виноват, но все-таки надолго надулся; жаль ему было Афанасия Ивановича: "такое состояние и ловкий такой человек!"
Недолго спустя генерал узнал, что Афанасий Иванович пленился одною заезжею француженкой высшего общества, маркизой и легитимисткой, что брак состоится, и что Афанасия Ивановича увезут в Париж, а потом куда-то в Бретань.
"Ну, с француженкой пропадет", решил генерал.
А Епанчины готовились к лету выехать.
И вдруг произошло обстоятельство, которое опять все переменило по-новому, и поездка опять была отложена к величайшей радости генерала и генеральши.
В Петербург пожаловал из Москвы один князь, князь Ч., известный, впрочем, человек, и известный с весьма я весьма хорошей точки.
Это был один из тех людей, или даже, можно сказать, деятелей последнего времени, честных, скромных, которые искренно и сознательно желают полезного, всегда работают и отличаются тем редким и счастливым качеством, что всегда находят работу.
Не выставляясь на показ, избегая ожесточения и празднословия партий, не считая себя в числе первых, князь понял однако многое из совершающегося в последнее время весьма основательно.
Он прежде служил, потом стал принимать участие и в земской деятельности.
Кроме того, был полезным корреспондентом нескольких русских ученых обществ.
Сообща с одним знакомым техником, он способствовал, собранными сведениями и изысканиями, более верному направлению одной из важнейших проектированных железных дорог.
Ему было лет тридцать пять.
Человек он был самого высшего света" и кроме того с состоянием, "хорошим, серьезным, неоспоримым", как отозвался генерал, имевший случай по одному довольно серьезному делу сойтись и познакомиться с князем у графа, своего начальника.
Князь, из некоторого особенного любопытства, никогда не избегал знакомства с русскими "деловыми людьми".
Случилось, что князь познакомился и с семейством генерала.