Аделаида Ивановна, средняя из трех сестер, произвела на него довольно сильное впечатление.
К весне князь обќяснился.
Аделаиде он очень понравился, понравился и Лизавете Прокофьевне.
Генерал был очень рад.
Само собою разумеется, поездка было отложена.
Свадьба назначалась весной.
Поездка, впрочем, могла бы и к средине и к концу лета состояться, хотя бы только в виде прогулки на месяц или на два Лизаветы Прокофьевны с двумя оставшимися при ней дочерьми, чтобы рассеять грусть по оставившей их Аделаиде.
Но произошло опять нечто новое: уже в конце весны (свадьба Аделаиды несколько замедлилась и была отложена до средины лета) князь Ч. ввел в дом Епанчиных одного из своих дальних родственников, довольно хорошо, впрочем, ему знакомого.
Это был некто Евгений Павлович Р., человек еще молодой, лет двадцати восьми, флигель-адќютант, писанный красавец собой, "знатного рода", человек остроумный, блестящий, "новый", "чрезмерного образования" и - какого-то уж слишком неслыханного богатства.
Насчет этого последнего пункта генерал был всегда осторожен.
Он сделал справки: "действительно что-то такое оказывается - хотя, впрочем, надо еще проверить".
Этот молодой и с "будущностью" флигель-адќютант был сильно возвышен отзывом старухи Белоконской из Москвы.
Одна только слава за ним была несколько щекотливая: несколько связей, и, как уверяли, "побед" над какими-то несчастными сердцами.
Увидев Аглаю, он стал необыкновенно усидчив в доме Епанчиных.
Правда, ничего еще не было сказано, даже намеков никаких не было сделано; но родителям все-таки казалось, что нечего этим летом думать о заграничной поездке.
Сама Аглая, может быть, была и другого мнения.
Происходило это уже почти пред самым вторичным появлением нашего героя на сцену нашего рассказа.
К этому времени, судя на взгляд, бедного князя Мышкина уже совершенно успели в Петербурге забыть.
Если б он теперь вдруг явился между знавшими его, то как бы с неба упал.
А между тем мы все-таки сообщим еще один факт и тем самым закончим наше введение.
Коля Иволгин, по отќезде князя, сначала продолжал свою прежнюю жизнь, то-есть ходил в гимназию, к приятелю своему Ипполиту, смотрел за генералом и помогал Варе по хозяйству, то-есть был у ней на побегушках.
Но жильцы быстро исчезли: Фердыщенко сќехал куда-то три дня спустя после приключения у Настасьи Филипповны и довольно скоро пропал, так что о нем и всякий слух затих; говорили, что где-то пьет, но неутвердительно.
Князь уехал в Москву; с жильцами было покончено.
Впоследствии, когда Варя уже вышла замуж, Нина Александровна и Ганя переехали вместе с ней к Птицыну, в Измайловский полк; что же касается до генерала Иволгина, то с ним почти в то же самое время случилось одно совсем непредвиденное обстоятельство: его посадили в долговое отделение.
Препровожден он был туда приятельницей своей, капитаншей, по выданным ей в разное время документам, ценой тысячи на две. все это произошло для него совершенным сюрпризом, и бедный генерал был "решительно жертвой своей неумеренной веры в благородство сердца человеческого, говоря вообще".
Взяв успокоительную привычку подписывать заемные письма и векселя, он и возможности не предполагал их воздействия, хотя бы когда-нибудь, все думал, что это так.
Оказалось не так.
"Доверяйся после этого людям, выказывай благородную доверчивость!" - восклицал он в горести, сидя с новыми приятелями, в доме Тарасова, за бутылкой вина и рассказывая им анекдоты про осаду Карса и про воскресшего солдата.
Зажил он, впрочем, отлично.
Птицын и Варя говорили, что это его настоящее место и есть; Ганя вполне подтвердил это.
Одна только бедная Нина Александровна горько плакала втихомолку (что даже удивляло домашних) и, вечно хворая, таскалась, как только могла чаще, к мужу на свидания в Измайловский полк.
Но со времени "случая с генералом", как выражался Коля, и вообще с самого замужества сестры, Коля почти совсем у них отбился от рук и до того дошел, что в последнее время даже редко являлся и ночевать в семью.
По слухам, он завел множество новых знакомств; кроме того, стал слишком известен и в долговом отделении.
Нина Александровна там без него и обойтись не могла; дома же его даже и любопытством теперь не беспокоили.
Варя, так строго обращавшаяся с ним прежде, не подвергала его теперь ни малейшему допросу об его странствиях; а Ганя, к большому удивлению домашних, говорил и даже сходился с ним иногда совершенно дружески, несмотря на всю свою ипохондрию, чего никогда не бывало прежде, так как двадцатисемилетний Ганя естественно не обращал на своего пятнадцатилетнего брата ни малейшего дружелюбного внимания, обращался с ним грубо, требовал к нему от всех домашних одной только строгости и постоянно грозился "добраться до его ушей", что и выводило Колю "из последних границ человеческого терпения".
Можно было подумать, что теперь Коля иногда даже становился необходимым Гане.
Его очень поразило, что Ганя возвратил тогда назад деньги; за это он многое был готов простить ему.
Прошло месяца три по отќезде князя, и в семействе Иволгиных услыхали, что Коля вдруг познакомился с Епанчиными и очень хорошо принят девицами.
Варя скоро узнала об этом; Коля, впрочем, познакомился не чрез Варю, а "сам от себя".
Мало-по-малу его у Епанчиных полюбили.
Генеральша была им сперва очень недовольна, но вскоре стала его ласкать "за откровенность и за то, что не льстит".
Что Коля не льстил, то это было вполне справедливо; он сумел стать у них совершенно на равную и независимую ногу, хоть и читал иногда генеральше книги и газеты, - но он и всегда бывал услужлив.
Раза два он жестоко, впрочем, поссорился с Лизаветой Прокофьевной, обќявил ей, что она деспотка, и что нога его не будет в ее доме.
В первый раз спор вышел из-за "женского вопроса", а во второй раз из-за вопроса, в которое время года лучше ловить чижиков?
Как ни невероятно, но генеральша на третий день после ссоры прислала ему с лакеем записку, прося непременно пожаловать; Коля не ломался и тотчас же явился.
Одна Аглая была постоянно почему-то не расположена к нему и обращалась с ним свысока.
Ее-то и суждено было отчасти удивить ему.
Один раз, - это было на Святой, - улучив минуту наедине, Коля подал Аглае письмо, сказав только, что ведено передать ей одной, Аглая грозно оглядела "самонадеянного мальчишку", но Коля не стал ждать и вышел.
Она развернула записку и прочла:
"Когда-то вы меня почтили вашею доверенностью.