Может быть, вы меня совсем теперь позабыли.
Как это так случилось, что я к вам пишу?
Я не знаю; но у меня явилось неудержимое желание напомнить вам о себе и именно вам.
Сколько раз вы все три бывали мне очень нужны, но из всех трех я видел одну только вас.
Вы мне нужны, очень нужны.
Мне нечего писать вам о себе, нечего рассказывать.
Я и не хотел того; мне ужасно бы желалось, чтобы вы были счастливы.
Счастливы ли вы?
Вот это только я и хотел вам сказать.
"Ваш брат Кн.
Л.
Мышкин".
Прочтя эту коротенькую и довольно бестолковую записку Аглая вся вдруг вспыхнула и задумалась.
Нам трудно бы было передать течение ее мыслей.
Между прочим, она спросила себя: "показывать ли кому-нибудь?"
Ей как-то было стыдно.
Кончила, впрочем, тем, что с насмешливою и странною улыбкой кинула письмо в свой столик.
Назавтра опять вынула и заложила в одну толстую, переплетенную в крепкий корешок книгу (она и всегда так делала с своими бумагами, чтобы поскорее найти, когда понадобится).
И уж только чрез неделю случилось ей разглядеть, какая была это книга?
Это был Дон-Кихот Ламанчский.
Аглая ужасно расхохоталась - неизвестно чему.
Неизвестно тоже, показала ли она свое приобретение которой-нибудь из сестер.
Но когда она еще читала письмо, ей вдруг пришло в голову: неужели же этот самонадеянный мальчишка и фанфаронишка выбран князем в корреспонденты и, пожалуй, чего доброго, единственный его здешний корреспондент?
Хоть и с видом необыкновенного пренебрежения, но все-таки она взяла Колю к допросу.
Но всегда обидчивый "мальчишка" не обратил на этот раз ни малейшего внимания на пренебрежение: весьма коротко и довольно сухо обќяснил он Аглае, что хотя он и сообщил князю на всякий случай свой постоянный адрес пред самым выездом князя из Петербурга и при этом предложил свои услуги, но что это первая комиссия, которую он получил от него, и первая его записка к нему, а в доказательство слов своих представил и письмо, полученное собственно им самим.
Аглая не посовестилась и прочла.
В письме к Коле было:
"Милый Коля, будьте так добры, передайте при сем прилагаемую и запечатанную записку Аглае Ивановне.
Будьте здоровы".
"Любящий вас Кн.
Л.
Мышкин".
- все-таки смешно доверяться такому пузырю, - обидчиво произнесла Аглая, отдавая Коле записку, и презрительно прошла мимо него.
Этого уже Коля не мог вынести: он же как нарочно для этого случая выпросил у Гани, не обќясняя ему причины, надеть его совершенно еще новый зеленый шарф.
Он жестоко обиделся.
II.
Был июнь в первых числах, и погода стояла в Петербурге уже целую неделю на редкость хорошая.
У Епанчиных была богатая собственная дача в Павловске. Лизавета Прокофьевна вдруг взволновалась и поднялась; и двух дней не просуетились, переехали.
На другой или на третий день после переезда Епанчиных, с утренним поездом из Москвы прибыл и князь Лев Николаевич Мышкин.
Его никто не встретил в воксале; но при выходе из вагона князю вдруг померещился странный, горячий взгляд чьих-то двух глаз, в толпе, осадившей прибывших с поездом.
Поглядев внимательнее, он уже ничего более не различил.
Конечно, только померещилось; но впечатление осталось неприятное.
К тому же князь и без того был грустен и задумчив и чем-то казался озабоченным.
Извозчик довез его до одной гостиницы, не далеко от Литейной.
Гостиница была плохенькая.
Князь занял две небольшие комнаты, темные и плохо меблированные, умылся, оделся, ничего не спросил и торопливо вышел, как бы боясь потерять время или не застать кого-то дома.
Если бы кто теперь взглянул на него из прежде знавших его полгода назад в Петербурге, в его первый приезд, то пожалуй бы и заключил, что он наружностью переменился гораздо к лучшему.
Но вряд ли это было так.
В одной одежде была полная перемена: все платье было другое, сшитое в Москве и хорошим портным; но и в платье был недостаток: слишком уж сшито было по моде (как и всегда шьют добросовестные, но не очень талантливые портные) и сверх того на человека, нисколько этим не интересующегося, так что при внимательном взгляде на князя слишком большой охотник посмеяться, может быть, и нашел бы чему улыбнуться.
Но мало ли отчего бывает смешно?