Князь взял извозчика и отправился на Пески.
В одной из Рождественских улиц он скоро отыскал один небольшой деревянный домик.
К удивлению его, этот домик оказался красивым на вид, чистеньким, содержащимся в большом порядке, с палисадником, в котором росли цветы.
Окна на улицу были отворены, и из них слышался резкий, непрерывный говор, почти крик, точно кто-нибудь читал вслух или даже говорил речь; голос прерывался изредка смехом нескольких звонких голосов.
Князь вошел во двор, поднялся на крылечко и спросил господина Лебедева.
- Да вон они, - отвечала отворившая дверь кухарка с засученными по локоть рукавами, ткнув пальцем в "гостиную", В этой гостиной, обитой темноголубого цвета бумагой и убран ной чистенько и с некоторыми претензиями, то-есть с круглым столом и диваном, с бронзовыми часами под колпаком, с узеньким в простенке зеркалом и с стариннейшею небольшою люстрой со стеклышками, спускавшеюся на бронзовой цепочке с потолка, посреди комнаты стоял сам господин Лебедев, спиной к входившему князю, в жилете, но без верхнего платья, по-летнему, и, бия себя в грудь, горько ораторствовал на какую-то тему.
Слушателями были: мальчик лет пятнадцати, с довольно веселым и неглупым лицом и с книгой в руках, молодая девушка лет двадцати, вся в трауре и с грудным ребенком на руках, тринадцатилетняя девочка, тоже в трауре, очень смеявшаяся и ужасно разевавшая при этом рот и наконец один чрезвычайно странный слушатель, лежавший на диване малый лет двадцати, довольно красивый, черноватый, с длинными, густыми волосами, с черными большими глазами, с маленькими поползновениями на бакенбарды и бородку.
Этот слушатель, казалось, часто прерывал и оспаривал ораторствовавшего Лебедева; тому-то, вероятно, и смеялась остальная публика.
- Лукьян Тимофеич, а Лукьян Тимофеич!
Вишь ведь!
Да глянь сюда!..
Ну, да пусто бы вам совсем!
И кухарка ушла, махнув руками и рассердившись так, что даже вся покраснела.
Лебедев оглянулся и, увидев князя, стоял некоторое время как бы пораженный громом, потом бросился к нему с подобострастною улыбкой, но на дороге опять как бы замер, проговорив впрочем:
- Си-си-сиятельнейший князь!
Но вдруг, все еще как бы не в силах добыть контенансу, оборотился и, ни с того, ни с сего, набросился сначала на девушку в трауре, державшую на руках ребенка, так что та даже несколько отшатнулась от неожиданности, но тотчас же, оставив ее, накинулся на тринадцатилетнюю девочку, торчавшую на пороге в следующую комнату и продолжавшую улыбаться остатками еще недавнего смеха.
Та не выдержала крика и тотчас же дала стречка в кухню; Лебедев даже затопал ей вслед ногами, для пущей острастки, но встретив взгляд князя, глядевшего с замешательством, произнес в обќяснение:
- Для… почтительности, хе-хе-хе!
- Вы все это напрасно… - начал было князь.
- Сейчас, сейчас, сейчас… как вихрь!
И Лебедев быстро исчез из комнаты.
Князь посмотрел в удивлении на девушку, на мальчика и на лежавшего на диване; все они смеялись.
Засмеялся и князь.
- Пошел фрак надеть, - сказал мальчик.
- Как это все досадно, - начал было князь, - а я было думал… скажите, он…
- Пьян, вы думаете? - крикнул голос с дивана; - ни в одном глазу!
Так разве рюмки три, четыре, ну пять каких-нибудь есть, да это уж что ж, - дисциплина.
Князь обратился было к голосу с дивана, но заговорила девушка и с самым откровенным видом на своем миловидном лице сказала:
- Он поутру никогда много не пьет; если вы к нему за каким-нибудь делом, то теперь и говорите.
Самое время.
Разве к вечеру когда воротится, так хмелен; да и то теперь больше на ночь плачет и нам вслух из священного писания читает, потому что у нас матушка пять недель как умерла.
- Это он потому убежал, что ему верно трудно стало вам отвечать, - засмеялся молодой человек с дивана.
- Об заклад побьюсь, что он уже вас надувает и именно теперь обдумывает.
- Всего пять недель!
Всего пять недель! - подхватил Лебедев, возвращаясь уже во фраке, мигая глазами и таща из кармана платок для утирки слез: - сироты!
- Да вы что все в дырьях-то вышли? - сказала девушка: - ведь тут за дверью у вас лежит новешенький сюртук, не видели что ли?
- Молчи, стрекоза! - крикнул на нее Лебедев.
- У, ты! - затопал было он на нее ногами.
Но в этот раз она только рассмеялась.
- Вы чего пугаете-то, я ведь не Таня, не побегу.
А вот Любочку так, пожалуй, разбудите, да еще родимчик привяжется… что кричите-то!
- Ни-ни-ни!
Типун, типун… - ужасно испугался вдруг Лебедев, и, бросаясь к спавшему на руках дочери ребенку, несколько раз с испуганным видом перекрестил его.
- Господи, сохрани, господи, предохрани!
Это собственный мой грудной ребенок, дочь Любовь, - обратился он к князю, - и рождена в законнейшем браке от новопреставленной Елены, жены моей, умершей в родах.
А эта пиголица есть дочь моя Вера, в трауре… А этот, этот, о, этот…
- Что осекся? - крикнул молодой человек: - да ты продолжай, не конфузься.
- Ваше сиятельство! - с каким-то порывом воскликнул вдруг Лебедев: - про убийство семейства Жемариных в газетах изволили проследить?
- Прочел, - сказал князь с некоторым удивлением.
- Ну, так вот это подлинный убийца семейства Жемариных, он самый и есть!