- Что вы это? - сказал князь.
- То-есть, аллегорически говоря, будущий второй убийца будущего второго семейства Жемариных, если таковое окажется.
К тому и готовится…
Все засмеялись.
Князю пришло на ум, что Лебедев и действительно, может быть, жмется и кривляется потому только, что, предчувствуя его вопросы, не знает как на них ответить и выгадывает время.
- Бунтует!
Заговоры составляет! - кричал Лебедев, как бы уже не в силах сдержать себя: - ну могу ли я, ну в праве ли я такого злоязычника, такую, можно сказать, блудницу и изверга за родного племянника моего, за единственного сына сестры моей Анисьи, покойницы, считать?
- Да перестань, пьяный ты человек!
Верите ли, князь, теперь он вздумал адвокатством заниматься, по судебным искам ходить; в красноречие пустился и все высоким слогом с детьми дома говорит.
Пред мировыми судьями пять дней тому назад говорил.
И кого же взялся защищать: не старуху, которая его умоляла, просила, и которую подлец ростовщик ограбил, пятьсот рублей у ней, все ее достояние себе присвоил, а этого же самого ростовщика, Зайдлера какого-то, жида, за то, что пятьдесят рублей обещал ему дать…
- Пятьдесят рублей, если выиграю, и только пять, если проиграю, - обќяснил вдруг Лебедев совсем другим голосом, чем говорил доселе, а так, как будто он никогда не кричал.
- Ну и сбрендил, конечно, не старые ведь порядки-то, только там насмеялись над ним.
Но он собой ужасно доволен остался; вспомните, говорит, нелицеприятные господа судьи, что печальный старец, без ног, живущий честным трудом, лишается последнего куска хлеба; вспомните мудрые слова законодателя:
"Да царствует милость в судах". И верите ли: каждое утро он нам здесь эту же речь пересказывает, точь-в-точь, как там ее говорил; пятый раз сегодня; вот пред самым вашим приходом читал, до того понравилось.
Сам на себя облизывается.
И еще кого-то защищать собирается.
Вы, кажется, князь Мышкин?
Коля мне про вас говорил, что умнее вас и на свете еще до сих пор не встречал…
- И нет!
И нет!
И умнее на свете нет! - тотчас же подхватил Лебедев.
- Ну, этот, положим, соврал.
Один вас любит, а другой у вас заискивает; а я вам вовсе льстить не намерен, было бы вам это известно.
Но не без смысла же вы: вот рассудите-ка меня с ним.
Ну, хочешь, вот князь нас рассудит? - обратился он к дяде.
- Я даже рад, князь, что вы подвернулись.
- Хочу! - решительно крикнул Лебедев и невольно оглянулся на публику, которая начала опять надвигаться.
- Да что у вас тут такое? - проговорил князь, поморщившись.
У него действительно болела голова, к тому же он убеждался все больше и больше, что Лебедев его надувает и рад, что отодвигается дело.
- Изложение дела.
Я его племянник, это он не солгал, хоть и все лжет.
Я курса не кончил, но кончить хочу и на своем настою, потому что у меня есть характер.
А покамест, чтобы существовать, место одно беру в двадцать пять рублей на железной дороге.
Сознаюсь, кроме того, что он мне раза два, три уже помог.
У меня было двадцать рублей, и я их проиграл.
Ну, верите ли, князь, я был так подл, так низок, что я их проиграл!
- Мерзавцу, мерзавцу, которому не следовало и платить, - крикнул Лебедев.
- Да, мерзавцу, но которому следовало заплатить, - продолжал молодой человек.
- А что он мерзавец, так это и я засвидетельствую, и не по тому одному, что он тебя прибил.
Это, князь, один забракованный офицер, отставной поручик из прежней Рогожинской компании и бокс преподает.
Все они теперь скитаются, как их разогнал Рогожин.
Но что хуже всего, так это то, что я знал про него, что он мерзавец, негодяй и воришка, и все-таки сел с ним играть, и что доигрывая последний рубль (мы в палки играли), я про себя думал: проиграю, к дяде Лукьяну пойду, поклонюсь, не откажет.
Это уж низость, вот это так уж низость!
Это уж подлость сознательная!
- Вот это так уж подлость сознательная! - повторил Лебедев.
- Ну, не торжествуй, подожди еще, - обидчиво крикнул племянник: - он и рад.
Я явился к нему, князь, сюда и признался во всем; я поступил благородно, я себя не пощадил; я обругал себя пред ним, как только мог, здесь все свидетели.
Чтобы занять это место на железной дороге, мне непременно нужно хоть как-нибудь экипироваться, потому что я весь в лохмотьях.
Вот, посмотрите на сапоги!