По лицу вижу, что не знаешь!
Ну, как она померла?
Отвечай, коли знаешь!
- Убирайся!
Пристал.
- Умерла она так, что после этакой-то чести, этакую бывшую властелинку потащил на гильотину палач Самсон, заневинно, на потеху пуасардок парижских, а она и не понимает, что с ней происходит, от страху.
Видит, что он ее за шею под нож нагибает и пинками подталкивает, - те-то смеются, - и стала кричать:
"Encore un moment, monsieur le bourreau, encore un moment!"
Что и означает:
"Минуточку одну еще повремените, господин буро, всего одну!"
И вот за эту-то минуточку ей, может, господь и простит, ибо дальше этакого мизера с человеческою душой вообразить невозможно.
Ты знаешь ли, что значит слово мизер?
Ну, так вот он самый мизер и есть.
От этого графининого крика, об одной минуточке, я как прочитал, у меня точно сердце захватило щипцами.
И что тебе в том, червяк, что я, ложась на ночь спать на молитве вздумал ее, грешницу великую, помянуть.
Да потому, может, и помянул, что за нее, с тех пор как земля стоит, наверно никто никогда и лба не перекрестил, да и не подумал о том.
Ан ей и приятно станет на том свете почувствовать, что нашелся такой же грешник, как и она, который и за нее хоть один раз на земле помолился.
Ты чего смеешься-то?
Не веришь, атеист.
А ты почем знаешь?
Да и то соврал, если уж подслушал меня: я не просто за одну графиню Дюбарри молился; я причитал так: "упокой, господи, душу великой грешницы графини Дюбарри и всех ей подобных", а уж это совсем другое; ибо много таковых грешниц великих, и образцов перемены фортуны, и вытерпевших, которые там теперь мятутся и стонут, и ждут; да я и за тебя, и за таких же, как ты, тебе подобных, нахалов и обидчиков, тогда же молился если уж взялся подслушивать, как я молюсь…
- Ну, довольно, полно, молись за кого хочешь, чорт с тобой, раскричался! - досадливо перебил племянник.
- Ведь он у нас преначитанный, вы, князь, не знали? - прибавил он с какою-то неловкою усмешкой: - все теперь разные вот этакие книжки да мемуары читает.
- Ваш дядя все-таки… не бессердечный же человек, - нехотя заметил князь.
Ему этот молодой человек становился весьма противен.
- Да вы его у нас, пожалуй, этак захвалите!
Видите, уж он и руку к сердцу, и рот в ижицу, тотчас разлакомился.
Не бессердечный-то, пожалуй, да плут, вот беда; да к тому же еще и пьян, весь развинтился, как и всякий несколько лет пьяный человек, оттого у него все и скрипит.
Детей-то он любит, положим, тетку покойницу уважал… Меня даже любит и ведь в завещании, ей богу, мне часть оставил…
- Н-ничего не оставлю! - с ожесточением вскричал Лебедев.
- Послушайте, Лебедев, - твердо сказал князь, отворачиваясь от молодого человека, - я ведь знаю по опыту, что вы человек деловой, когда захотите… У меня теперь времени очень мало, и если вы… Извините, как вас по имени-отчеству, я забыл?
- Ти-ти-Тимофей.
- И?
- Лукьянович.
Все бывшие в комнате опять рассмеялись.
- Соврал! - крикнул племянник, - и тут соврал!
Его,. князь, зовут вовсе не Тимофей Лукьянович, а Лукьян Тимофеевич!
Ну зачем, скажи, ты соврал?
Ну не все ли равно тебе, что Лукьян, что Тимофей, и что князю до этого?
Ведь из повадки одной только и врет, уверяю вас!
- Неужели правда? - в нетерпении спросил князь.
- Лукьян Тимофеевич, действительно, - согласился и законфузился Лебедев, покорно опуская глаза и опять кладя руку на сердце.
- Да зачем же вы это, ах, боже мой!
- Из самоумаления, - прошептал Лебедев, все более и покорнее поникая своею головой.
- Эх, какое тут самоумаление!
Если б я только знал, где теперь Колю найти! - сказал князь и повернулся было уходить.
- Я вам скажу, где Коля, - вызвался опять молодой человек.
- Ни-ни-ни! - вскинулся и засуетился впопыхах Лебедев.
- Коля здесь ночевал, но на-утро пошел своего генерала разыскивать, которого вы из "отделения", князь, бог знает для чего, выкупили.
Генерал еще вчера обещал сюда же ночевать пожаловать, да не пожаловал.