Я, говорит, совершенно свободна; еще вчера Николаю Ардалионовичу про свою свободу много хвалилась.
Признак дурной-с!
И Лебедев осклабился.
- Коля часто у ней?
- Легкомыслен и непостижим, и не секретен.
- Там давно были?
- Каждый день, каждый день.
- Вчера, стало быть?
- Н-нет; четвертого дня-с.
- Как жаль, что вы немного выпили, Лебедев!
А то бы я вас спросил.
- Ни-ни-ни, ни в одном глазу!
Лебедев так и наставился.
- Скажите мне, как вы ее оставили?
- И-искательна…
- Искательна?
- Как бы все ищет чего-то, как бы потеряла что-то.
О предстоящем же браке даже мысль омерзела и за обидное принимает.
О нем же самом как об апельсинной корке помышляет, не более, то-есть и более, со страхом и ужасом, даже говорить запрещает, а видятся разве только что по необходимости… и он это слишком чувствует!
А не миновать-с!..
Беспокойна, насмешлива, двуязычна, вскидчива…
- Двуязычна и вскидчива?
- Вскидчива; ибо вмале не вцепилась мне прошлый раз в волосы за один разговор.
Апокалипсисом стал отчитывать.
- Как так? - переспросил князь, думая, что ослышался.
- Чтением Апокалипсиса.
Дама с воображением беспокойным, хе-хе!
И к тому же вывел наблюдение, что к темам серьезным, хотя бы и посторонним, слишком наклонна.
Любит, любит и даже за особое уважение к себе принимает.
Да-с.
Я же в толковании Апокалипсиса силен и толкую пятнадцатый год.
Согласилась со мной, что мы при третьем коне, вороном, и при всаднике, имеющем меру в руке своей, так как все в нынешний век на мере и на договоре, и все люди своего только права и ищут: "мера пшеницы за динарий и три меры ячменя за динарий"… да еще дух свободный и сердце чистое, и тело здравое, и все дары божии при этом хотят сохранить.
Но на едином праве не сохранят, и за сим последует конь бледный и тот, коему имя Смерть, а за ним уже ад… Об этом, сходясь, и толкуем, и - сильно подействовало.
- Вы сами так веруете? - спросил князь, странным взглядом оглянув Лебедева.
- Верую и толкую.
Ибо нищ и наг, и атом в коловращении людей.
И кто почтит Лебедева?
Всяк изощряется над, ним и всяк вмале не пинком сопровождает его.
Тут же, в толковании сем, я равен вельможе.
Ибо ум!
И вельможа затрепетал у меня… на кресле своем, осязая умом.
Его высокопревосходительство, Нил Алексеевич, третьего года, перед Святой, прослышали, - когда я еще служил у них в департаменте, - и нарочно потребовали меня из дежурной к себе в кабинет чрез Петра Захарыча, и вопросили наедине: "правда ли, что ты профессор Антихриста?"
И не потаил: "аз есмь", говорю, и изложил, и представил, и страха не смягчил, но еще мысленно, развернув аллегорический свиток, усилил и цифры подвел.
И усмехались, но на цифрах и на подобиях стали дрожать, и книгу просили закрыть, и уйти, и награждение мне к Святой назначили, а на Фоминой богу душу отдали.
- Что вы, Лебедев?
- Как есть.
Из коляски упали после обеда… височком о тумбочку, и как ребеночек, как ребеночек, тут же и отошли.
Семьдесят три года по формуляру значилось; красненький седенький, весь духами опрысканный, и все бывало улыбались, все улыбались, словно ребеночек.
Вспомнили тогда Петр Захарыч: "это ты предрек", говорит.
Князь стал вставать.