Он затруднялся и колебался.
Он знал про дом, что он находится в Гороховой, неподалеку от Садовой, и положил идти туда, в надежде, что, дойдя до места, он успеет, наконец, решиться окончательно.
Подходя к перекрестку Гороховой и Садовой, он сам удивился своему необыкновенному волнению; он и не ожидал, что у него с такою болью будет биться сердце.
Один дом, вероятно, по своей особенной физиономии, еще издали стал привлекать его внимание, и князь помнил потом, что сказал себе:
"Это наверно тот самый дом".
С необыкновенным любопытством подходил он проверить свою догадку; он чувствовал, что ему почему-то будет особенно неприятно, если он угадал.
Дом этот был большой, мрачный, в три этажа, без всякой архитектуры, цвету грязно-зеленого.
Некоторые, очень впрочем немногие дома в этом роде, выстроенные в конце прошлого столетия, уцелели именно в этих улицах Петербурга (в котором все так скоро меняется) почти без перемены.
Строены они прочно, с толстыми стенами и с чрезвычайно редкими окнами; в нижнем этаже окна иногда с решетками.
Большею частью внизу меняльная лавка.
Скопец, заседающий в лавке, нанимает вверху.
И снаружи, и внутри, как-то негостеприимно и сухо, все как будто скрывается и таится, а почему так кажется по одной физиономии дома, - было бы трудно обќяснить.
Архитектурные сочетания линий имеют, конечно, свою тайну.
В этих домах проживают почти исключительно одни торговые.
Подойдя к воротам и взглянув на надпись, князь прочел:
"Дом потомственного почетного гражданина Рогожина".
Перестав колебаться, он отворил стеклянную дверь, которая шумно за ним захлопнулась, и стал всходить по парадной лестнице во второй этаж.
Лестница была темная, каменная, грубого устройства, а стены ее окрашены красною краской.
Он знал, что Рогожин с матерью и братом занимает весь второй этаж этого скучного дома.
Отворивший князю человек провел его без доклада и вел долго; проходили они и одну парадную залу, которой стены были "под мрамор", со штучным, дубовым полом и с мебелью двадцатых годов, грубою и тяжеловесною, проходили и какие-то маленькие клетушки, делая крючки и зигзаги, поднимаясь на две, на три ступени и на столько же спускаясь вниз, и наконец постучались в одну дверь.
Дверь отворил сам Парфен Семеныч; увидев князя, он до того побледнел и остолбенел на месте, что некоторое время похож был на каменного истукана, смотря своим неподвижным и испуганным взглядом и скривив рот в какую-то в высшей степени недоумевающую улыбку, - точно в посещении князя он находил что-то невозможное и почти чудесное.
Князь хоть и ожидал чего-нибудь в этом роде, но даже удивился.
- Парфен, может, я не кстати, я ведь и уйду, - проговорил он наконец в смущении.
- Кстати! кстати! - опомнился, наконец, Парфен, - милости просим, входи!
Они говорили друг другу ты.
В Москве им случалось сходиться часто и подолгу, было даже несколько мгновений в их встречах, слишком памятно запечатлевшихся друг у друга в сердце.
Теперь же они месяца три слишком как не видались.
Бледность и как бы мелкая, беглая судорога все еще не покидали лица Рогожина.
Он хоть и позвал гостя, но необыкновенное смущение его продолжалось.
Пока он подводил князя к креслам и усаживал его к столу, тот случайно обернулся к нему и остановился под впечатлением чрезвычайно странного и тяжелого его взгляда.
Что-то как бы пронзило князя и вместе с тем как бы что-то ему припомнилось - недавнее, тяжелое, мрачное.
Не садясь и остановившись неподвижно, он некоторое время смотрел Рогожину прямо в глаза; они еще как бы сильнее блеснули в первое мгновение.
Наконец, Рогожин усмехнулся, но несколько смутившись и как бы потерявшись.
- Что ты так смотришь пристально? - пробормотал он: - садись!
Князь сел.
- Парфен, - сказал он, - скажи мне прямо, знал ты, что я приеду сегодня в Петербург, или нет?
- Что ты приедешь, я так и думал, и видишь, не ошибся, - прибавил тот, язвительно усмехнувшись, - но почем я знал, что ты сегодня приедешь?
Некоторая резкая порывчатость и странная раздражительность вопроса, заключавшегося в ответе, еще более поразили князя.
- Да хоть бы и знал, что сегодня, из-за чего же так раздражаться? - тихо промолвил князь в смущении.
- Да ты к чему спрашиваешь-то?
- Давеча, выходя из вагона, я увидел пару совершенно таких же глаз, какими ты сейчас сзади поглядел на меня.
- Вона!
Чьи же были глаза-то? - подозрительно пробормотал Рогожин.
Князю показалось, что он вздрогнул.
- Не знаю; в толпе, мне даже кажется, что померещилось; мне начинает все что-то мерещиться.
Я, брат Парфен, чувствую себя почти в роде того, как бывало со мной лет пять назад, еще когда припадки приходили.
- Что ж, может и померещилось; я не знаю… - бормотал Парфен.
Ласковая улыбка на лице его очень не шла к нему в эту минуту, точно в этой улыбке что-то сломалось, и как будто Парфен никак не в силах был склеить ее, как ни пытался.
- Что ж, опять за границу, что ли? - спросил он и вдруг прибавил: - А помнишь, как мы в вагоне, по осени, из Пскова ехали, я сюда, а ты… в плаще-то, помнишь, штиблетишки-то?
И Рогожин вдруг засмеялся, в этот раз с какою-то откровенною злобой, и точно обрадовавшись, что удалось хоть чем-нибудь ее выразить.