Я ее собственные слова тебе повторяю.
Потом и от меня убежала; ты опять ее разыскал и к венцу повел, и вот, говорят, она опять от тебя убежала сюда.
Правда ли это?
Мне так Лебедев дал знать, я потому и приехал.
А о том, что у вас опять здесь сладилось, я только вчера в вагоне в первый раз узнал от одного из твоих прежних приятелей, от Залежева, если хочешь знать.
Ехал же я сюда, имея намерение: я хотел ее, наконец, уговорить за границу поехать для поправления здоровья; она очень расстроена и телом, и душой, головой особенно, и, по-моему, в большом уходе нуждается.
Сам я за границу ее сопровождать не хотел, а имел в виду все это без себя устроить.
Говорю тебе истинную правду.
Если совершенная правда, что у вас опять это дело сладилось, то я и на глаза ей не покажусь, да и к тебе больше никогда не приду.
Ты сам знаешь, что я тебя не обманываю, потому что всегда был откровенен с тобой.
Своих мыслей об этом я от тебя никогда не скрывал и всегда говорил, что за тобою ей непременная гибель.
Тебе тоже погибель… может быть, еще пуще чем ей.
Если бы вы опять разошлись, то я был бы очень доволен; но расстраивать и разлаживать вас сам я не намерен.
Будь же спокоен и не подозревай меня.
Да и сам ты знаешь: был ли я когда-нибудь твоим настоящим соперником, даже и тогда, когда она ко мне убежала.
Вот ты теперь засмеялся; я знаю, чему ты усмехнулся.
Да, мы жили там розно и в разных городах, и ты все это знаешь наверно.
Я ведь тебе уж и прежде растолковал, что я ее "не любовью люблю, а жалостью".
Я думаю, что я это точно определяю.
Ты говорил тогда, что эти слова мои понял; правда ли? понял ли?
Вон как ты ненавистно смотришь!
Я тебя успокоить пришел, потому что и ты мне дорог.
Я очень тебя люблю, Парфен.
А теперь уйду и никогда не приду.
Прощай.
Князь встал.
- Посиди со мной, - тихо сказал Парфен, не подымаясь с места и склонив голову на правую ладонь: - я тебя давно не видал.
Князь сел.
Оба опять замолчали.
- Я, как тебя нет предо мною, то тотчас же к тебе злобу и чувствую, Лев Николаевич.
В эти три месяца, что я тебя не видал, каждую минуту на тебя злобился, ей богу.
Так бы тебя взял и отравил чем-нибудь!
Вот как.
Теперь ты четверти часа со мной не сидишь, а уж вся злоба моя проходит, и ты мне опять попрежнему люб.
Посиди со мной…
- Когда я с тобой, то ты мне веришь, а когда меня нет, то сейчас перестаешь верить и опять подозреваешь.
В батюшку ты! - дружески усмехнувшись и стараясь скрыть свое чувство, отвечал князь.
- Я твоему голосу верю, как с тобой сижу.
Я ведь понимаю же, что нас с тобой нельзя равнять, меня да тебя…
- Зачем ты это прибавил?
И вот опять раздражился, - сказал князь, дивясь на Рогожина.
- Да уж тут, брат, не нашего мнения спрашивают, - отвечал тот, - тут без нас положили.
Мы вот и любим тоже по-розну, во всем, то-есть, разница, - продолжал он тихо и помолчав.
- Ты вот жалостью, говоришь, ее любишь.
Никакой такой во мне нет к ней жалости.
Да и ненавидит она меня пуще всего.
Она мне теперь во сне снится каждую ночь: все что она с другим надо мной смеется.
Так оно, брат, и есть.
Со мной к венцу идет, а и думать-то обо мне позабыла, точно башмак меняет.
Веришь ли, пять дней ее не видал, потому что ехать к ней не смею; спросит: "зачем пожаловал?"