А вам здесь, Парфен Семеныч, чаю без меня подадут, вы, должно быть, проголодались сегодня".
Воротилась из театра одна: "они, говорит, трусишки и подлецы, "тебя боятся, да и меня пугают: говорят, он так не уйдет, пожалуй, зарежет.
А я вот как в спальню пойду, так дверь и не запру за собой; вот как я тебя боюсь!
Чтобы ты знал и видел это!
Пил ты чай?" -
"Нет, говорю, и не стану". -
"Была бы честь приложена, а уж очень не идет к тебе это".
И как сказала, так и сделала, комнату не заперла.
На утро вышла - смеется:
"Ты с ума сошел, что ли, говорит?
Ведь этак ты с голоду помрешь?" -
"Прости", говорю. -
"Не хочу прощать, не пойду за тебя, сказано, Неужто ты всю ночь на этом кресле сидел, не спал?" -
"Нет, говорю, не спал". -
"Как умен-то!
А чай пить и обедать опять не будешь?" -
"Сказал не буду - прости!" -
"Уж как это к тебе не идет, говорит, если б ты только знал, как к корове седло.
Уж не пугать ли ты меня вздумал?
Экая мне беда какая, что ты голодный просидишь; вот испугал-то!"
Рассердилась, да ненадолго, опять шпынять меня принялась.
И подивился я тут на нее, что это у ней совсем этой злобы нет?
А ведь она зло помнит, долго на других зло помнит!
Тогда вот мне в голову и пришло, что до того она меня низко почитает, что и зла-то на мне большого держать не может.
И это правда.
"Знаешь ты, говорит, что такое папа римский?" -
"Слыхал", говорю. -
"Ты, говорит, Парфен Семеныч, истории всеобщей ничего не учился". -
"Я ничему, говорю, не учился". -
"Так вот я тебе, говорит, дам прочесть: был такой один папа, и на императора одного рассердился, и тот у него три дня не пивши, не евши, босой, на коленках, пред его дворцом простоял, пока тот ему не простил; как ты думаешь, что тот император в эти три дня, на коленках-то стоя, про себя передумал и какие зароки давал?..
Да постой, говорит, я тебе сама про это прочту!"
Вскочила, принесла книгу: "это стихи", говорит, и стала мне в стихах читать о том, как этот император в эти три дня заклинался отомстить тому папе:
"Неужели, говорит, это тебе не нравится, Парфен Семенович?" -
"Это все верно, говорю, что ты прочла".
- Ага, сам говоришь, что верно, значит и ты, может, зароки даешь, что: "выйдет она за меня, тогда-то я ей все и припомню, тогда-то и натешусь над ней!" -
"Не знаю, говорю, может, и думаю так". -
"Как не знаешь?" -
"Так, говорю, не знаю, не о том мне все теперь думается". -
"А о чем же ты теперь думаешь?" -
"А вот встанешь с места, пройдешь мимо, а я на тебя гляжу и за тобою слежу; прошумит твое платье, а у меня сердце падает, а выйдешь из комнаты, я о каждом твоем словечке вспоминаю, и каким голосом и что сказала; а ночь всю эту ни о чем и не думал, все слушал, как ты во сне дышала, да как раза два шевельнулась…" -
"Да ты, засмеялась она, пожалуй и о том, что меня избил, не думаешь и не помнишь?" -
"Может, говорю, и думаю, не знаю." -
"А коли не прощу и за тебя не пойду?" -
"Сказал, что утоплюсь". -
"Пожалуй, еще убьешь перед этим…" Сказала и задумалась.
Потом осердилась и вышла.
Через час выходит ко мне такая сумрачная:
"Я, говорит, пойду за тебя, Парфен Семенович, и не потому что боюсь тебя, а все равно погибать-то.
Где ведь и лучше-то?
Садись, говорит, тебе сейчас обедать подадут.