— А, так это действительно правда, что все в закладе?
Я слышал, но не знал, что решительно все.
— А то как же?
— И при этом прощай mademoiselle Blanche, — заметил я. — Не будет она тогда генеральшей!
Знаете ли что: мне кажется, генерал так влюбился, что, пожалуй, застрелится, если mademoiselle Blanche его бросит.
В его лета так влюбляться опасно.
— Мне самой кажется, что с ним что-нибудь будет, — задумчиво заметила Полина Александровна.
— И как это великолепно, — вскричал я, — грубее нельзя доказать, что она согласилась выйти только за деньги.
Тут даже приличий не соблюдалось, совсем без церемонии происходило. Чудо!
А насчет бабушки, что комичнее и грязнее, как посылать телеграмму за телеграммою и спрашивать: умерла ли, умерла ли?
А? как вам это нравится, Полина Александровна?
— Это все вздор, — сказала она с отвращением, перебивая меня.
— Я, напротив того, удивляюсь, что вы в таком развеселом расположении духа.
Чему вы рады?
Неужели тому, что мои деньги проиграли?
— Зачем вы давали их мне проигрывать?
Я вам сказал, что не могу играть для других, тем более для вас.
Я послушаюсь, что бы вы мне ни приказали; но результат не от меня зависит.
Я ведь предупредил, что ничего не выйдет.
Скажите, вы очень убиты, что потеряли столько денег?
Для чего вам столько?
— К чему эти вопросы?
— Но ведь вы сами обещали мне объяснить… Слушайте: я совершенно убежден, что когда начну играть для себя (а у меня есть двенадцать фридрихсдоров), то я выиграю.
Тогда сколько вам надо, берите у меня.
Она сделала презрительную мину.
— Вы не сердитесь на меня, — продолжал я, — за такое предложение .
Я до того проникнут сознанием того, что я нуль пред вами, то есть в ваших глазах, что вам можно даже принять от меня и деньги.
Подарком от меня вам нельзя обижаться.
Притом же я проиграл ваши.
Она быстро поглядела на меня и, заметив, что я говорю раздражительно и саркастически, опять перебила разговор:
— Вам нет ничего интересного в моих обстоятельствах.
Если хотите знать, я просто должна.
Деньги взяты мною взаймы, и я хотела бы их отдать.
У меня была безумная и странная мысль, что я непременно выиграю, здесь, на игорном столе.
Почему была эта мысль у меня — не понимаю, но я в нее верила.
Кто знает, может быть, потому и верила, что у меня никакого другого шанса при выборе не оставалось.
— Или потому, что уж слишком надо было выиграть.
Это точь-в-точь, как утопающий, который хватается за соломинку.
Согласитесь сами, что если б он не утопал, то он не считал бы соломинку за древесный сук.
Полина удивилась.
— Как же, — спросила она, — вы сами-то на то же самое надеетесь?
Две недели назад вы сами мне говорили однажды, много и долго, о том, что вы вполне уверены в выигрыше здесь на рулетке, и убеждали меня, чтоб я не смотрела на вас как на безумного; или вы тогда шутили?
Но я помню, вы говорили так серьезно, что никак нельзя было принять за шутку.
— Это правда, — отвечал я задумчиво, — я до сих пор уверен вполне, что выиграю.
Я даже вам признаюсь, что вы меня теперь навели на вопрос: почему именно мой сегодняшний, бестолковый и безобразный проигрыш не оставил во мне никакого сомнения?
Я все-таки вполне уверен, что чуть только я начну играть для себя, то выиграю непременно.
— Почему же вы так наверно убеждены?
— Если хотите — не знаю.
Я знаю только, что мне надо выиграть, что это тоже единственный мой исход.
Ну вот потому, может быть, мне и кажется, что я непременно должен выиграть.