— Стало быть, вам тоже слишком надо, если вы фанатически уверены?
— Бьюсь об заклад, что вы сомневаетесь, что я в состоянии ощущать серьезную надобность?
— Это мне все равно, — тихо и равнодушно ответила Полина.
— Если хотите — да, я сомневаюсь, чтоб вас мучило что-нибудь серьезно.
Вы можете мучиться, но не серьезно.
Вы человек беспорядочный и неустановившийся.
Для чего вам деньги?
Во всех резонах, которые вы мне тогда представили, я ничего не нашла серьезного.
— Кстати, — перебил я, — вы говорили, что вам долг нужно отдать.
Хорош, значит, долг!
Не французу ли?
— Что за вопросы?
Вы сегодня особенно резки.
Уж не пьяны ли?
— Вы знаете, что я все себе позволяю говорить, и спрашиваю иногда очень откровенно.
Повторяю, я ваш раб, а рабов не стыдятся, и раб оскорбить не может. — Все это вздор! И терпеть я не могу этой вашей «рабской» теории. — Заметьте себе, что я не потому говорю про мое рабство, чтоб желал быть вашим рабом, а просто — говорю, как о факте, совсем не от меня зависящем. — Говорите прямо, зачем вам деньги? — А вам зачем это знать? — Как хотите, — ответила она и гордо повела головой. — Рабской теории не те'рпите, а рабства требуете: «Отвечать и не рассуждать!» Хорошо, пусть так. Зачем деньги, вы спрашиваете? Как зачем? Деньги — все! — Понимаю, но не впадать же в такое сумасшествие, их желая! Вы ведь тоже доходите до исступления, до фатализма. Тут есть что-нибудь, какая-то особая цель. Говорите без извилин, я так хочу. Она как будто начинала сердиться, и мне ужасно понравилось, что она так с сердцем допрашивала. — Разумеется, есть цель, — сказал я, — но я не сумею объяснить — какая. Больше ничего, что с деньгами я стану и для вас другим человеком, а не рабом. — Как? как вы этого достигнете? — Как достигну? как, вы даже не понимаете, как могу я достигнуть, чтоб вы взглянули на меня иначе, как на раба! Ну вот этого-то я и не хочу, таких удивлений и недоумений. — Вы говорили, что вам это рабство наслаждение. Я так и сама думала. — Вы так думали, — вскричал я с каким-то странным наслаждением. — Ах, как эдакая наивность от вас хороша! Ну да, да, мне от вас рабство — наслаждение. Есть, есть наслаждение в последней степени приниженности и ничтожества! — продолжал я бредить. — Черт знает, может быть, оно есть и в кнуте, когда кнут ложится на спину и рвет в клочки мясо… Но я хочу, может быть, попытать и других наслаждений. Мне давеча генерал при вас за столом наставление читал за семьсот рублей в год, которых я, может быть, еще и не получу от него. Меня маркиз Де-Грие, поднявши брови, рассматривает и в то же время не замечает. А я, с своей стороны, может быть, желаю страстно взять маркиза Де-Грие при вас за нос?
— Речи молокососа.
При всяком положении можно поставить себя с достоинством.
Если тут борьба, то она еще возвысит, а не унизит.
— Прямо из прописи!
Вы только предположите, что я, может быть, не умею поставить себя с достоинством.
То есть я, пожалуй, и достойный человек, а поставить себя с достоинством не умею.
Вы понимаете, что так может быть?
Да все русские таковы, и знаете почему: потому что русские слишком богато и многосторонне одарены, чтоб скоро приискать себе приличную форму.
Тут дело в форме.
Большею частью мы, русские, так богато одарены, что для приличной формы нам нужна гениальность.
Ну, а гениальности-то всего чаще и не бывает, потому что она и вообще редко бывает.
Это только у французов и, пожалуй, у некоторых других европейцев так хорошо определилась форма, что можно глядеть с чрезвычайным достоинством и быть самым недостойным человеком.
Оттого так много форма у них и значит.
Француз перенесет оскорбление, настоящее, сердечное оскорбление и не поморщится, но щелчка в нос ни за что не перенесет, потому что это есть нарушение принятой и увековеченной формы приличий.
Оттого-то так и падки наши барышни до французов, что форма у них хороша.
По-моему, впрочем, никакой формы и нет, а один только петух, le coq gaulois.
Впрочем, этого я понимать не могу, я не женщина.
Может быть, петухи и хороши.
Да и вообще я заврался, а вы меня не останавливаете.
Останавливайте меня чаще; когда я с вами говорю, мне хочется высказать все, все, все.
Я теряю всякую форму.
Я даже согласен, что я не только формы, но и достоинств никаких не имею.
Объявляю вам об этом.
Даже не забочусь ни о каких достоинствах.
Теперь все во мне остановилось.
Вы сами знаете отчего.
У меня ни одной человеческой мысли нет в голове.
Я давно уж не знаю, что на свете делается, ни в России, ни здесь.
Я вот Дрезден проехал и не помню, какой такой Дрезден.
Вы сами знаете, что меня поглотило.
Так как я не имею никакой надежды и в глазах ваших нуль, то и говорю прямо: я только вас везде вижу, а остальное мне все равно.
За что и как я вас люблю — не знаю.
Знаете ли, что, может быть, вы вовсе не хороши?
Представьте себе, я даже не знаю, хороши ли вы или нет, даже лицом?