Сердце, наверное, у вас нехорошее; ум неблагородный; это очень может быть.
— Может быть, вы потому и рассчитываете закупить меня деньгами, — сказала она, — что не верите в мое благородство?
— Когда я рассчитывал купить вас деньгами? — вскричал я.
— Вы зарапортовались и потеряли вашу нитку.
Если не меня купить, то мое уважение вы думаете купить деньгами.
— Ну нет, это не совсем так.
Я вам сказал, что мне трудно объясняться.
Вы подавляете меня.
Не сердитесь на мою болтовню.
Вы понимаете, почему на меня нельзя сердиться: я просто сумасшедший.
А, впрочем, мне все равно, хоть и сердитесь.
Мне у себя наверху, в каморке, стоит вспомнить и вообразить только шум вашего платья, и я руки себе искусать готов.
И за что вы на меня сердитесь?
За то, что я называю себя рабом?
Пользуйтесь, пользуйтесь моим рабством, пользуйтесь!
Знаете ли вы, что я когда-нибудь вас убью? Не потому убью, что разлюблю иль приревную, а — так, просто убью, потому что меня иногда тянет вас съесть.
Вы смеетесь.
— Совсем не смеюсь, — сказала она с гневом.
— Я приказываю вам молчать.
Она остановилась, едва переводя дух от гнева.
Ей-богу, я не знаю, хороша ли она была собой, но я всегда любил смотреть, когда она так предо мною останавливалась, а потому и любил часто вызывать ее гнев.
Может быть, она заметила это и нарочно сердилась.
Я ей это высказал.
— Какая грязь! — воскликнула она с отвращением.
— Мне все равно, — продолжал я.
— Знаете ли еще, что нам вдвоем ходить опасно: меня много раз непреодолимо тянуло прибить вас, изуродовать, задушить.
И что вы думаете, до этого не дойдет?
Вы доведете меня до горячки.
Уж не скандала ли я побоюсь? Гнева вашего?
Да что мне ваш гнев?
Я люблю без надежды и знаю, что после этого в тысячу раз больше буду любить вас.
Если я вас когда-нибудь убью, то надо ведь и себя убить будет; ну так — я себя как можно дольше буду не убивать, чтоб эту нестерпимую боль без вас ощутить.
Знаете ли вы невероятную вещь: я вас с каждым днем люблю больше, а ведь это почти невозможно.
И после этого мне не быть фаталистом?
Помните, третьего дня, на Шлангенберге, я прошептал вам, вызванный вами: скажите слово, и я соскочу в эту бездну.
Если б вы сказали это слово, я бы тогда соскочил.
Неужели вы не верите, что я бы соскочил?
— Какая глупая болтовня! — вскричала она.
— Мне никакого дела нет до того, глупа ли она иль умна, — вскричал я.
— Я знаю, что при вас мне надо говорить, говорить, говорить — и я говорю.
Я все самолюбие при вас теряю, и мне все равно.
— К чему мне заставлять вас прыгать с Шлангенберга? — сказала она сухо и как-то особенно обидно. — Это совершенно для меня бесполезно.
— Великолепно! — вскричал я, — вы нарочно сказали это великолепное «бесполезно», чтоб меня придавить.
Я вас насквозь вижу.
Бесполезно, говорите вы?
Но ведь удовольствие всегда полезно, а дикая, беспредельная власть — хоть над мухой — ведь это тоже своего рода наслаждение.
Человек — деспот от природы и любит быть мучителем.
Вы ужасно любите.
Помню, она рассматривала меня с каким-то особенно пристальным вниманием.
Должно быть, лицо мое выражало тогда все мои бестолковые и нелепые ощущения.