Вместо всех этих убийств и трагедий я хочу только посмеяться.
Ступайте без отговорок. Я хочу посмотреть, как барон вас прибьет палкой.
— Вы вызываете меня; вы думаете, что я не сделаю?
— Да, вызываю, ступайте, я так хочу!
— Извольте, иду, хоть это и дикая фантазия.
Только вот что: чтобы не было неприятности генералу, а от него вам?
Ей-богу, я не о себе хлопочу, а об вас, ну — и об генерале.
И что за фантазия идти оскорблять женщину?
— Нет, вы только болтун, как я вижу, — сказала она презрительно.
— У вас только глаза кровью налились давеча, — впрочем, может быть, оттого, что вы вина много выпили за обедом.
Да разве я не понимаю сама, что это и глупо, и пошло, и что генерал рассердится?
Я просто смеяться хочу.
Ну, хочу да и только!
И зачем вам оскорблять женщину?
Скорее вас прибьют палкой.
Я повернулся и молча пошел исполнять ее поручение.
Конечно, это было глупо, и, конечно, я не сумел вывернуться, но когда я стал подходить к баронессе, помню, меня самого как будто что-то подзадорило, именно школьничество подзадорило.
Да и раздражен я был ужасно, точно пьян.
Глава VI
Вот уже два дня прошло после того глупого дня.
И сколько крику, шуму, толку, стуку!
И какая все это беспорядица, неурядица, глупость и пошлость, и я всему причиною.
А впрочем, иногда бывает смешно — мне по крайней мере.
Я не умею себе дать отчета, что со мной сделалось, в исступленном ли я состоянии нахожусь, в самом деле, или просто с дороги соскочил и безобразничаю, пока не свяжут.
Порой мне кажется, что у меня ум мешается. А порой кажется, что я еще не далеко от детства, от школьной скамейки, и просто грубо школьничаю.
Это Полина, это все Полина!
Может быть, не было бы и школьничества, если бы не она.
Кто знает, может быть, я это все с отчаяния (как ни глупо, впрочем, так рассуждать).
И не понимаю, не понимаю, что в ней хорошего!
Хороша-то она, впрочем, хороша; кажется, хороша.
Ведь она и других с ума сводит.
Высокая и стройная. Очень тонкая только.
Мне кажется, ее можно всю в узел завязать или перегнуть надвое.
Следок ноги у ней узенький и длинный — мучительный.
Именно мучительный.
Волосы с рыжим оттенком. Глаза — настоящие кошачьи, но как она гордо и высокомерно умеет ими смотреть.
Месяца четыре тому назад, когда я только что поступил, она, раз вечером, в зале с Де-Грие долго и горячо разговаривала.
И так на него смотрела… что потом я, когда к себе пришел ложиться спать, вообразил, что она дала ему пощечину, — только что дала, стоит перед ним и на него смотрит… Вот с этого-то вечера я ее и полюбил.
Впрочем, к делу.
Я спустился по дорожке в аллею, стал посредине аллеи и выжидал баронессу и барона.
В пяти шагах расстояния я снял шляпу и поклонился.
Помню, баронесса была в шелковом необъятной окружности платье, светло-серого цвета, с оборками, в кринолине и с хвостом.
Она мала собой и толстоты необычайной, с ужасно толстым и отвислым подбородком, так что совсем не видно шеи.
Лицо багровое. Глаза маленькие, злые и наглые.
Идет — точно всех чести удостоивает.
Барон сух, высок. Лицо, по немецкому обыкновению, кривое и в тысяче мелких морщинок; в очках; сорока пяти лет.
Ноги у него начинаются чуть ли не с самой груди; это, значит, порода.
Горд, как павлин. Мешковат немного. Что-то баранье в выражении лица, по-своему заменяющее глубокомыслие.
Все это мелькнуло мне в глаза в три секунды.
Мой поклон и моя шляпа в руках сначала едва-едва остановили их внимание.