Только барон слегка насупил брови. Баронесса так и плыла прямо на меня.
— Madame la baronne, — проговорил я отчетливо вслух, отчеканивая каждое слово, — j'ai l'honneur d'etre votre esclave.
Затем поклонился, надел шляпу и прошел мимо барона, вежливо обращая к нему лицо и улыбаясь.
Шляпу снять велела мне она, но поклонился и сошкольничал я уж сам от себя.
Черт знает, что меня подтолкнуло?
Я точно с горы летел.
— Гейн! — крикнул, или лучше сказать, крякнул барон, оборачиваясь ко мне с сердитым удивлением.
Я обернулся и остановился в почтительном ожидании, продолжая на него смотреть и улыбаться.
Он, видимо, недоумевал и подтянул брови до nec plus ultra.
Лицо его все более и более омрачалось.
Баронесса тоже повернулась в мою сторону и тоже посмотрела в гневном недоумении. Из прохожих стали засматриваться. Иные даже приостанавливались.
— Гейн! — крякнул опять барон с удвоенным кряктом и с удвоенным гневом.
— Ja wohl, — протянул я, продолжая смотреть ему прямо в глаза.
— Sind Sie rasend? — крикнул он, махнув своей палкой и, кажется, немного начиная трусить.
Его, может быть, смущал мой костюм. Я был очень прилично, даже щегольски одет, как человек, вполне принадлежащий к самой порядочной публике.
— Ja wo-o-ohl! — крикнул я вдруг изо всей силы, протянув o, как протягивают берлинцы, поминутно употребляющие в разговоре фразу «ja wohl» и при этом протягивающие букву o более или менее, для выражения различных оттенков мыслей и ощущений.
Барон и баронесса быстро повернулись и почти побежали от меня в испуге.
Из публики иные заговорили, другие смотрели на меня в недоумении.
Впрочем, не помню хорошо.
Я оборотился и пошел обыкновенным шагом к Полине Александровне.
Но еще не доходя шагов сотни до ее скамейки, я увидел, что она встала и отправилась с детьми к отелю.
Я настиг ее у крыльца.
— Исполнил… дурачество, — сказал я, поравнявшись с нею.
— Ну, так что ж?
Теперь и разделывайтесь, — ответила она, даже и не взглянув на меня, и пошла по лестнице.
Весь этот вечер я проходил в парке.
Чрез парк и потом чрез лес я прошел даже в другое княжество.
В одной избушке ел яичницу и пил вино: за эту идиллию с меня содрали целых полтора талера.
Только в одиннадцать часов я воротился домой. Тотчас же за мною прислали от генерала.
Наши в отеле занимают два номера; у них четыре комнаты.
Первая — большая, — салон, с роялем. Рядом с нею тоже большая комната — кабинет генерала.
Здесь ждал он меня, стоя среди кабинета в чрезвычайно величественном положении.
Де-Грие сидел, развалясь на диване.
— Милостивый государь, позвольте спросить, что вы наделали? — начал генерал, обращаясь ко мне.
— Я бы желал, генерал, чтобы вы приступили прямо к делу, — — сказал я.
— Вы, вероятно, хотите говорить о моей встрече сегодня с одним немцем?
— С одним немцем?!
Этот немец — барон Вурмергельм и важное лицо-с!
Вы наделали ему и баронессе грубостей.
— Никаких.
— Вы испугали их, милостивый государь, — крикнул генерал.
— Да совсем же нет.
Мне еще в Берлине запало в ухо беспрерывно повторяемое ко всякому слову «ja wohl», которое они так отвратительно протягивают. Когда я встретился с ним в аллее, мне вдруг это «ja wohl», не знаю почему, вскочило на память, ну и подействовало на меня раздражительно… Да к тому же баронесса вот уж три раза, встречаясь со мною, имеет обыкновение идти прямо на меня, как будто бы я был червяк, которого можно ногою давить.
Согласитесь, я тоже могу иметь свое самолюбие. Я снял шляпу и вежливо (уверяю вас, что вежливо) сказал: « Madame, j'ai l'honneur d'etre votre esclave».
Когда барон обернулся и закричал «гейн!» — меня вдруг так и подтолкнуло тоже закричать:
«Ja wohl!»
Я и крикнул два раза: первый раз обыкновенно, а второй — протянув изо всей силы.
Вот и все.
Признаюсь, я ужасно был рад этому в высшей степени мальчишескому объяснению.
Мне удивительно хотелось размазывать всю эту историю как можно нелепее. И чем далее, тем я более во вкус входил.