Поверьте, что барон будет вежлив с мистером Астлеем и выслушает его.
А если не выслушает, то мистер Астлей почтет это себе за личную обиду (вы знаете, как англичане настойчивы) и пошлет к барону от себя приятеля, а у него приятели хорошие.
Разочтите теперь, что выйдет, может быть, и не так, как вы полагаете.
Француз решительно струсил; действительно, все это было очень похоже на правду, а стало быть, выходило, что я и в самом деле был в силах затеять историю.
— Но прошу же вас, — начал он совершенно умоляющим голосом, — оставьте все это!
Вам точно приятно, что выйдет история!
Вам не удовлетворения надобно, а истории!
Я сказал, что все это выйдет забавно и даже остроумно, чего, может быть, вы и добиваетесь, но, одним словом, — заключил он, видя, что я встал и беру шляпу, — я пришел вам передать эти два слова от одной особы, прочтите, — мне поручено ждать ответа.
Сказав это, он вынул из кармана и подал мне маленькую, сложенную и запечатанную облаткою записочку.
Рукою Полины было написано:
«Мне показалось, что вы намерены продолжать эту историю.
Вы рассердились и начинаете школьничать.
Но тут есть особые обстоятельства, и я вам их потом, может быть, объясню; а вы, пожалуйста, перестаньте и уймитесь.
Какие все это глупости!
Вы мне нужны и сами обещались слушаться.
Вспомните Шлангенберг.
Прошу вас быть послушным и, если надо, приказываю. Ваша П.
Р. S. Если на меня за вчерашнее сердитесь, то простите меня».
У меня как бы все перевернулось в глазах, когда я прочел эти строчки.
Губы у меня побелели, и я стал дрожать.
Проклятый француз смотрел с усиленно скромным видом и отводя от меня глаза, как бы для того, чтобы не видеть моего смущения.
Лучше бы он захохотал надо мною.
— Хорошо, — ответил я, — скажите, чтобы mademoiselle была спокойна.
Позвольте же, однако, вас спросить, — прибавил я резко, — почему вы так долго не передавали мне эту записку?
Вместо того чтобы болтать о пустяках, мне кажется, вы должны были начать с этого… если вы именно и пришли с этим поручением.
— О, я хотел… вообще все это так странно, что вы извините мое натуральное нетерпение.
Мне хотелось поскорее узнать самому лично, от вас самих, ваши намерения. Я, впрочем, не знаю, что в этой записке, и думал, что всегда успею передать.
— Понимаю, вам просто-запросто велено передать это только в крайнем случае, а если уладите на словах, то и не передавать.
Так ли?
Говорите прямо, monsieur Де-Грие!
— Peut-etre, — сказал он, принимая вид какой-то особенной сдержанности и смотря на меня каким-то особенным взглядом.
Я взял шляпу; он кивнул головой и вышел.
Мне показалось, что на губах его насмешливая улыбка.
Да и как могло быть иначе?
— Мы с тобой еще сочтемся, французишка, померимся! — бормотал я, сходя с лестницы.
Я еще ничего не мог сообразить, точно что мне в голову ударило.
Воздух несколько освежил меня. Минуты через две, чуть-чуть только я стал ясно соображать, мне ярко представились две мысли: первая, — что из таких пустяков, из нескольких школьнических, невероятных угроз мальчишки, высказанных вчера на лету, поднялась такая всеобщая тревога! и вторая мысль — каково же, однако, влияние этого француза на Полину?
Одно его слово — и она делает все, что ему нужно, пишет записку и даже просит меня.
Конечно, их отношения и всегда для меня были загадкою с самого начала, с тех пор как я их знать начал; однако ж в эти последние дни я заметил в ней решительное отвращение и даже презрение к нему, а он даже и не смотрел на нее, даже просто бывал с ней невежлив.
Я это заметил.
Полина сама мне говорила об отвращении; у ней уже прорывались чрезвычайно значительные признания… Значит, он просто владеет ею, она у него в каких-то цепях…
Глава VIII
На променаде, как здесь называют, то есть в каштановой аллее, я встретил моего англичанина.
— О, о! — начал он, завидя меня, — я к вам, а вы ко мне.
Так вы уж расстались с вашими?
— Скажите, во-первых, почему все это вы знаете, — спросил я в удивлении, — неужели все это всем известно?
— О нет, всем неизвестно; да и не стоит, чтоб было известно.
Никто не говорит.
— Так почему вы это знаете?
— Я знаю, то есть имел случай узнать.