Теперь куда вы отсюда уедете?
Я люблю вас и потому к вам пришел.
— Славный вы человек, мистер Астлей, — сказал я (меня, впрочем, ужасно поразило: откуда он знает?), — и так как я еще не пил кофе, да и вы, вероятно, его плохо пили, то пойдемте к воксалу в кафе, там сядем, закурим, и я вам все расскажу, и… вы тоже мне расскажете.
Кафе был во ста шагах. Нам принесли кофе, мы уселись, я закурил папиросу, мистер Астлей ничего не закурил и, уставившись на меня, приготовился слушать.
— Я никуда не еду, я здесь остаюсь, — начал я.
— И я был уверен, что вы останетесь, — одобрительно произнес мистер Астлей.
Идя к мистеру Астлею, я вовсе не имел намерения и даже нарочно не хотел рассказывать ему что-нибудь о моей любви к Полине.
Во все эти дни я не сказал с ним об этом почти ни одного слова.
К тому же он был очень застенчив.
Я с первого раза заметил, что Полина произвела на него чрезвычайное впечатление, но он никогда не упоминал ее имени.
Но странно, вдруг, теперь, только что он уселся и уставился на меня своим пристальным оловянным взглядом, во мне, неизвестно почему, явилась охота рассказать ему все, то есть всю мою любовь и со всеми ее оттенками.
Я рассказывал целые полчаса, и мне было это чрезвычайно приятно, в первый раз я об этом рассказывал!
Заметив же, что в некоторых, особенно пылких местах, он смущается, я нарочно усиливал пылкость моего рассказа.
В одном раскаиваюсь: я, может быть, сказал кое-что лишнее про француза…
Мистер Астлей слушал, сидя против меня, неподвижно, не издавая ни слова, ни звука и глядя мне в глаза; но когда я заговорил про француза, он вдруг осадил меня и строго спросил: имею ли я право упоминать об этом постороннем обстоятельстве? Мистер Астлей всегда очень странно задавал вопросы.
— Вы правы: боюсь, что нет, — ответил я.
— Об этом маркизе и о мисс Полине вы ничего не можете сказать точного, кроме одних предположений?
Я опять удивился такому категорическому вопросу от такого застенчивого человека, как мистер Астлей.
— Нет, точного ничего, — ответил я, — конечно, ничего.
— Если так, то вы сделали дурное дело не только тем, что заговорили об этом со мною, но даже и тем, что про себя это подумали.
— Хорошо, хорошо! Сознаюсь; но теперь не в том дело, — перебил я, про себя удивляясь.
Тут я ему рассказал всю вчерашнюю историю, во всех подробностях, выходку Полины, мое приключение с бароном, мою отставку, необыкновенную трусость генерала и, наконец, в подробности изложил сегодняшнее посещение Де Грие, со всеми оттенками; в заключение показал ему записку.
— Что вы из этого выводите? — спросил я.
— Я именно пришел узнать ваши мысли.
Что же до меня касается, то я, кажется, убил бы этого французишку и, может быть, это сделаю.
— И я, — сказал мистер Астлей.
— Что же касается до мисс Полины, то… вы знаете, мы вступаем в сношения даже с людьми нам ненавистными, если нас вызывает к тому необходимость.
Тут могут быть сношения вам неизвестные, зависящие от обстоятельств посторонних.
Я думаю, что вы можете успокоиться — отчасти, разумеется.
Что же касается до вчерашнего поступка ее, то он, конечно, странен, — не потому, что она пожелала от вас отвязаться и послала вас под дубину барона (которую, я не понимаю почему, он не употребил, имея в руках), а потому, что такая выходка для такой… для такой превосходной мисс — неприлична.
Разумеется, она не могла предугадать, что вы буквально исполните ее насмешливое желание.
— Знаете ли что? — вскричал я вдруг, пристально всматриваясь в мистера Астлея, — мне сдается, что вы уже о всем об этом слыхали, знаете от кого? — от самой мисс Полины!
Мистер Астлей посмотрел на меня с удивлением.
— У вас глаза сверкают, и я читаю в них подозрение, — проговорил он, тотчас же возвратив себе прежнее спокойствие, — но вы не имеете ни малейших прав обнаруживать ваши подозрения.
Я не могу признать этого права и вполне отказываюсь отвечать на ваш вопрос.
— Ну, довольно!
И не надо! — закричал я, странно волнуясь и не понимая, почему вскочило это мне в мысль!
И когда, где, каким образом мистер Астлей мог бы быть выбран Полиною в поверенные?
В последнее время, впрочем, я отчасти упустил из виду мистера Астлея, а Полина и всегда была для меня загадкой, — до того загадкой, что, например, теперь, пустившись рассказывать всю историю моей любви мистеру Астлею, я вдруг, во время самого рассказа, был поражен тем, что почти ничего не мог сказать об моих отношениях с нею точного и положительного.
Напротив того, все было фантастическое, странное, неосновательное и даже ни на что не похожее.
— Ну, хорошо, хорошо; я сбит с толку и теперь еще многого не могу сообразить, — отвечал я, точно запыхавшись.
— Впрочем, вы хороший человек. Теперь другое дело, и я прошу вашего — не совета, а мнения.
Я помолчал и начал:
— Как вы думаете, почему так струсил генерал? почему из моего глупейшего шалопайничества они все вывели такую историю?
Такую историю, что даже сам Де-Грие нашел необходимым вмешаться (а он вмешивается только в самых важных случаях), посетил меня (каково!), просил, умолял меня — он, Де-Грие, меня!
Наконец, заметьте себе, он пришел в девять часов, в конце девятого, и уж записка мисс Полины была в его руках.
Когда же, спрашивается, она была написана?
Может быть, мисс Полину разбудили для этого!
Кроме того, что из этого я вижу, что мисс Полина его раба (потому что даже у меня просит прощения!); кроме этого, ей-то что во всем этом, ей лично?
Она для чего так интересуется?