— Я вижу, что она машет, — сказал мистер Астлей.
— Алексей Иванович! Алексей Иванович!
Ах, господи, что это за олух! — раздавались отчаянные крики с крыльца отеля.
Мы почти побежали к подъезду. Я вступил на площадку и… руки мои опустились от изумления, а ноги так и приросли к камню.
Глава IX
На верхней площадке широкого крыльца отеля, внесенная по ступеням в креслах и окруженная слугами, служанками и многочисленною подобострастною челядью отеля, в присутствии самого обер-кельнера, вышедшего встретить высокую посетительницу, приехавшую с таким треском и шумом, с собственною прислугою и с столькими баулами и чемоданами, восседала — бабушка!
Да, это была она сама, грозная и богатая, семидесятипятилетняя Антонида Васильевна Тарасевичева, помещица и московская барыня, la baboulinka, о которой пускались и получались телеграммы, умиравшая и не умершая и которая вдруг сама, собственнолично, явилась к нам как снег на голову.
Она явилась, хотя и без ног, носимая, как и всегда, во все последние пять лет, в креслах, но, по обыкновению своему, бойкая, задорная, самодовольная, прямо сидящая, громко и повелительно кричащая, всех бранящая, — ну точь-в-точь такая, как я имел честь видеть ее раза два, с того времени как определился в генеральский дом учителем.
Естественно, что я стоял пред нею истуканом от удивления.
Она же разглядела меня своим рысьим взглядом еще за сто шагов, когда ее вносили в креслах, узнала и кликнула меня по имени и отчеству, что тоже, по обыкновению своему, раз навсегда запомнила.
«И эдакую-то ждали видеть в гробу, схороненную и оставившую наследство, — пролетело у меня в мыслях, — да она всех нас и весь отель переживет!
Но, боже, что ж это будет теперь с нашими, что будет теперь с генералом!
Она весь отель теперь перевернет на сторону!»
— Ну что ж ты, батюшка, стал предо мною, глаза выпучил! — продолжала кричать на меня бабушка, — поклониться-поздороваться не умеешь, что ли?
Аль загордился, не хочешь?
Аль, может, не узнал?
Слышишь, Потапыч, — обратилась она к седому старичку, во фраке, в белом галстуке и с розовой лысиной, своему дворецкому, сопровождавшему ее в вояже, — слышишь, не узнает!
Схоронили!
Телеграмму за телеграммою посылали: умерла али не умерла?
Ведь я все знаю!
А я, вот видишь, и живехонька.
— Помилуйте, Антонида Васильевна, с чего мне-то вам худого желать? — весело отвечал я очнувшись, — я только был удивлен… Да и как же не подивиться, так неожиданно…
— А что тебе удивительного?
Села да поехала.
В вагоне покойно, толчков нет.
Ты гулять ходил, что ли?
— Да, прошелся к воксалу.
— Здесь хорошо, — сказала бабушка, озираясь, — тепло и деревья богатые.
Это я люблю!
Наши дома?
Генерал?
— О! дома, в этот час, наверно, все дома.
— А у них и здесь часы заведены и все церемонии?
Тону задают.
Экипаж, я слышала, держат, les seigneurs russes!
Просвистались, так и за границу!
И Прасковья с ним?
— И Полина Александровна тоже.
— И французишка?
Ну да сама всех увижу.
Алексей Иванович, показывай дорогу, прямо к нему.
Тебе-то здесь хорошо ли?
— Так себе, Антонида Васильевна.
— А ты, Потапыч, скажи этому олуху, кельнеру, чтоб мне удобную квартиру отвели, хорошую, не высоко, туда и вещи сейчас перенеси.
Да чего всем-то соваться меня нести?
Чего они лезут?
Экие рабы! Это кто с тобой? — обратилась она опять ко мне.
— Это мистер Астлей, — отвечал я.
— Какой такой мистер Астлей?
— Путешественник, мой добрый знакомый; знаком и с генералом.