Напротив, барон на меня палку поднял.
— И ты, слюняй, позволил так обращаться с своим учителем, — обратилась она вдруг к генералу, — да еще его с места прогнал!
Колпаки вы, — все колпаки, как я вижу.
— Не беспокойтесь, тетушка, — отвечал генерал с некоторым высокомерно-фамильярным оттенком, — я сам умею вести мои дела.
К тому же Алексей Иванович не совсем вам верно передал.
— А ты так и снес? — обратилась она ко мне.
— Я хотел было на дуэль вызвать барона, — отвечал я как можно скромнее и спокойнее, — да генерал воспротивился.
— Это зачем ты воспротивился? — опять обратилась бабушка к генералу. (А ты, батюшка, ступай, придешь, когда позовут, — обратилась она тоже и к обер-кельнеру, — нечего разиня-то рот стоять. Терпеть не могу эту харю нюрнбергскую!) — Тот откланялся и вышел, конечно, не поняв комплимента бабушки.
— Помилуйте, тетушка, разве дуэли возможны? — отвечал с усмешкой генерал.
— А почему невозможны?
Мужчины все петухи; вот бы и дрались. Колпаки вы все, как я вижу, не умеете отечества своего поддержать.
Ну, подымите!
Потапыч, распорядись, чтоб всегда были готовы два носильщика, найми и уговорись.
Больше двух не надо. Носить приходится только по лестницам, а по гладкому, по улице — катить, так и расскажи; да заплати еще им вперед, почтительнее будут.
Ты же сам будь всегда при мне, а ты, Алексей Иванович, мне этого барона покажи на гулянье: какой такой фон-барон, хоть бы поглядеть на него.
Ну, где же эта рулетка?
Я объяснил, что рулетки расположены в воксале, в залах. Затем последовали вопросы: много ли их? много ль играют? целый ли день играют? как устроены?
Я отвечал, наконец, что всего лучше осмотреть это собственными глазами, а что так описывать довольно трудно.
— Ну, так и нести прямо туда! Иди вперед, Алексей Иванович!
— Как, неужели, тетушка, вы даже и не отдохнете с дороги? — заботливо спросил генерал.
Он немного как бы засуетился, да и все они как-то замешались и стали переглядываться.
Вероятно, им было несколько щекотливо, даже стыдно сопровождать бабушку прямо в воксал, где она, разумеется, могла наделать каких-нибудь эксцентричностей, но уже публично; между тем все они сами вызвались сопровождать ее.
— А чего мне отдыхать?
Не устала; и без того пять дней сидела.
А потом осмотрим, какие тут ключи и воды целебные и где они.
А потом… как этот, — ты сказала, Прасковья, — пуант, что ли?
— Пуант, бабушка.
— Ну пуант, так пуант.
А еще что здесь есть?
— Тут много предметов, бабушка, — затруднилась было Полина.
— Ну, сама не знаешь! Марфа, ты тоже со мной пойдешь, — сказала она своей камеристке.
— Но зачем же ей-то, тетушка? — захлопотал вдруг генерал, — и, наконец, это нельзя; и Потапыча вряд ли в самый воксал пустят.
— Ну, вздор!
Что она слуга, так и бросить ее!
Тоже ведь живой человек; вот уж неделю по дорогам рыщем, тоже и ей посмотреть хочется.
С кем же ей, кроме меня?
Одна-то и нос на улицу показать не посмеет.
— Но, бабушка…
— Да тебе стыдно, что ли, со мной?
Так оставайся дома, не спрашивают.
Ишь, какой генерал; я и сама генеральша.
Да и чего вас такой хвост за мной, в самом деле, потащится?
Я и с Алексеем Ивановичем все осмотрю…
Но Де-Грие решительно настоял, чтобы всем сопутствовать, и пустился в самые любезные фразы насчет удовольствия ее сопровождать и прочее.
Все тронулись.
— Elle est tombee en enfance, — повторял Де-Грие генералу, — seule elle fera des betises… — далее я не расслышал, но у него, очевидно, были какие-то намерения, а может быть, даже возвратились и надежды.
До воксала было с полверсты. Путь наш шел по каштановой аллее, до сквера, обойдя который вступали прямо в воксал.
Генерал несколько успокоился, потому что шествие наше хотя и было довольно эксцентрично, но тем не менее было чинно и прилично.
Да и ничего удивительного не было в том факте, что на водах явился больной и расслабленный человек, без ног.
Но, очевидно, генерал боялся воксала: зачем больной человек, без ног, да еще старушка, пойдет на рулетку?