Это известие от Тимофея Петровича, — прибавила Полина, — а он человек точный.
Ждем последнего, окончательного известия.
— Итак, здесь все в ожидании? — спросил я.
— Конечно: все и всь; целые полгода на одно это только и надеялись.
— И вы надеетесь? — спросил я.
— Ведь я ей вовсе не родня, я только генералова падчерица.
Но я знаю наверно, что она обо мне вспомнит в завещании.
— Мне кажется, вам очень много достанется, — сказал я утвердительно.
— Да, она меня любила; но почему вам это кажется?
— Скажите, — отвечал я вопросом, — наш маркиз, кажется, тоже посвящен во все семейные тайны?
— А вы сами к чему об этом интересуетесь? — спросила Полина, поглядев на меня сурово и сухо.
— Еще бы; если не ошибаюсь, генерал успел уже занять у него денег.
— Вы очень верно угадываете.
— Ну, так дал ли бы он денег, если бы не знал про бабуленьку?
Заметили ли вы, за столом: он раза три, что-то говоря о бабушке, назвал ее бабуленькой: «la baboulinka».
Какие короткие и какие дружественные отношения!
— Да, вы правы.
Как только он узнает, что и мне что-нибудь по завещанию досталось, то тотчас же ко мне и посватается.
Это, что ли, вам хотелось узнать?
— Еще только посватается?
Я думал, что он давно сватается.
— Вы отлично хорошо знаете, что нет! — с сердцем сказала Полина.
— Где вы встретили этого англичанина? — прибавила она после минутного молчания.
— Я так и знал, что вы о нем сейчас спросите.
Я рассказал ей о прежних моих встречах с мистером Астлеем по дороге.
— Он застенчив и влюбчив и уж, конечно, влюблен в вас?
— Да, он влюблен в меня, — отвечала Полина.
— И уж, конечно, он в десять раз богаче француза.
Что, у француза действительно есть что-нибудь?
Не подвержено это сомнению?
— Не подвержено.
У него есть какой-то chateau.
Мне еще вчера генерал говорил об этом решительно. Ну что, довольно с вас?
— Я бы, на вашем месте, непременно вышла замуж за англичанина.
— Почему? — спросила Полина.
— Француз красивее, но он подлее; а англичанин, сверх того, что честен, еще в десять раз богаче, — отрезал я.
— Да; но зато француз — маркиз и умнее, — ответила она наиспокойнейшим образом.
— Да верно ли? — продолжал я по-прежнему.
— Совершенно так.
Полине ужасно не нравились мои вопросы, и я видел, что ей хотелось разозлить меня тоном и дикостию своего ответа; я об этом ей тотчас же сказал.
— Что ж, меня действительно развлекает, как вы беситесь.
Уж за одно то, что я позволяю вам делать такие вопросы и догадки, следует вам расплатиться.
— Я действительно считаю себя вправе делать вам всякие вопросы, — отвечал я спокойно, — именно потому, что готов как угодно за них расплатиться, и свою жизнь считаю теперь ни во что.
Полина захохотала:
— Вы мне в последний раз, на Шлангенберге, сказали, что готовы по первому моему слову броситься вниз головою, а там, кажется, до тысячи футов.
Я когда-нибудь произнесу это слово единственно затем, чтоб посмотреть, как вы будете расплачиваться, и уж будьте уверены, что выдержу характер.
Вы мне ненавистны, — именно тем, что я так много вам позволила, и еще ненавистнее тем, что так мне нужны.
Но покамест вы мне нужны — мне надо вас беречь.
Она стала вставать.
Она говорила с раздражением.