Sortez, sortez! — начала было она сама кричать молодому человеку. — Я нагнулся к ней и решительно прошептал, что здесь так кричать нельзя и даже разговаривать чуть-чуть громко не позволено, потому что это мешает счету, и что нас сейчас прогонят.
— Экая досада!
Пропал человек, значит сам хочет… смотреть на него не могу, всю ворочает.
Экой олух! — и бабушка поскорей оборотилась в другую сторону.
Там, налево, на другой половине стола, между игроками, заметна была одна молодая дама и подле нее какой-то карлик.
Кто был этот карлик — не знаю: родственник ли ее, или так она брала его для эффекта. Эту барыню я замечал и прежде; она являлась к игорному столу каждый день, в час пополудни, и уходила ровно в два; каждый день играла по одному часу.
Ее уже знали и тотчас же подставляли ей кресла. Она вынимала из кармана несколько золота, несколько тысячефранковых билетов и начинала ставить тихо, хладнокровно, с расчетом, отмечая на бумажке карандашом цифры и стараясь отыскать систему, по которой в данный момент группировались шансы.
Ставила она значительными кушами. Выигрывала каждый день одну, две, много три тысячи франков — не более и, выиграв, тотчас же уходила.
Бабушка долго ее рассматривала.
— Ну, эта не проиграет! эта вот не проиграет!
Из каких?
Не знаешь?
Кто такая?
— Француженка, должно быть, из эдаких, — шепнул я.
— А, видна птица по полету.
Видно, что ноготок востер.
Растолкуй ты мне теперь, что каждый поворот значит и как надо ставить?
Я по возможности растолковал бабушке, что значат эти многочисленные комбинации ставок, rouge et noir, pair et impair, manque et passe и, наконец, разные оттенки в системе чисел.
Бабушка слушала внимательно, запоминала, переспрашивала и заучивала.
На каждую систему ставок можно было тотчас же привести и пример, так что многое заучивалось и запоминалось очень легко и скоро.
Бабушка осталась весьма довольна.
— А что такое zero?
Вот этот крупер, курчавый, главный-то, крикнул сейчас zero?
И почему он все загреб, что ни было на столе?
Эдакую кучу, все себе взял?
Это что такое?
— А zero, бабушка, выгода банка.
Если шарик упадет на zero, то все, что ни поставлено на столе, принадлежит банку без расчета.
Правда, дается еще удар на розыгрыш, но зато банк ничего не платит.
— Вот-те на! а я ничего не получаю?
— Нет, бабушка, если вы пред этим ставили на zero, то когда выйдет zero, вам платят в тридцать пять раз больше.
— Как, в тридцать пять раз, и часто выходит?
Что ж они, дураки, не ставят?
— Тридцать шесть шансов против, бабушка.
— Вот вздор!
Потапыч! Потапыч!
Постой, и со мной есть деньги — вот!
Она вынула из кармана туго набитый кошелек и взяла из него фридрихсдор.
— На, поставь сейчас на zero.
— Бабушка, zero только что вышел, — сказал я, — стало быть, теперь долго не выйдет.
Вы много проставите; подождите хоть немного.
— Ну, врешь, ставь!
— Извольте, но он до вечера, может быть, не выйдет, вы до тысячи проставите, это случалось.
— Ну, вздор, вздор!
Волка бояться — в лес не ходить.
Что? проиграл?
Ставь еще!
Проиграли и второй фридрихсдор; поставили третий.
Бабушка едва сидела на месте, она так и впилась горящими глазами в прыгающий по зазубринам вертящегося колеса шарик.
Проиграли и третий.