Колесо завертелось, и вышло тринадцать.
Проиграли!
— Еще! еще! еще! ставь еще! — кричала бабушка.
Я уже не противоречил и, пожимая плечами, поставил еще двенадцать фридрихсдоров.
Колесо вертелось долго. Бабушка просто дрожала, следя за колесом.
«Да неужто она и в самом деле думает опять zero выиграть?» — подумал я, смотря на нее с удивлением.
Решительное убеждение в выигрыше сияло на лице ее, непременное ожидание, что вот-вот сейчас крикнут: zero!
Шарик вскочил в клетку.
— Zero! — крикнул крупер.
— Что!!! — с неистовым торжеством обратилась ко мне бабушка.
Я сам был игрок; я почувствовал это в ту самую минуту. У меня руки-ноги дрожали, в голову ударило.
Конечно, это был редкий случай, что на каких-нибудь десяти ударах три раза выскочил zero; но особенно удивительного тут не было ничего. Я сам был свидетелем, как третьего дня вышло три zero сряду и при этом один из игроков, ревностно отмечавший на бумажке удары, громко заметил, что не далее, как вчера, этот же самый zero упал в целые сутки один раз.
С бабушкой, как с выигравшей самый значительный выигрыш, особенно внимательно и почтительно рассчитались. Ей приходилось получить ровно четыреста двадцать фридрихсдоров, то есть четыре тысячи флоринов и двадцать фридрихсдоров.
Двадцать фридрихсдоров ей выдали золотом, а четыре тысячи — банковыми билетами.
На этот раз бабушка уже не звала Потапыча; она была занята не тем.
Она даже не толкалась и не дрожала снаружи. Она, если можно так выразиться, дрожала изнутри.
Вся на чем-то сосредоточилась, так и прицелилась:
— Алексей Иванович! он сказал, зараз можно только четыре тысячи флоринов поставить?
На, бери, ставь эти все четыре на красную, — решила бабушка.
Было бесполезно отговаривать.
Колесо завертелось.
— Rouge! — провозгласил крупер.
Опять выигрыш в четыре тысячи флоринов, всего, стало быть, восемь.
— Четыре сюда мне давай, а четыре ставь опять на красную, — командовала бабушка.
Я поставил опять четыре тысячи.
— Rouge! — провозгласил снова крупер.
— Итого двенадцать!
Давай их все сюда.
Золото ссыпай сюда, в кошелек, а билеты спрячь.
— Довольно!
Домой!
Откатите кресла!
Глава XI
Кресла откатили к дверям, на другой конец залы. Бабушка сияла. Все наши стеснились тотчас же кругом нее с поздравлениями.
Как ни эксцентрично было поведение бабушки, но ее триумф покрывал многое, и генерал уже не боялся скомпрометировать себя в публике родственными отношениями с такой странной женщиной. С снисходительною и фамильярно-веселою улыбкою, как бы теша ребенка, поздравил он бабушку.
Впрочем, он был видимо поражен, равно как и все зрители.
Кругом говорили и указывали на бабушку.
Многие проходили мимо нее, чтобы ближе ее рассмотреть. Мистер Астлей толковал о ней в стороне с двумя своими знакомыми англичанами.
Несколько величавых зрительниц, дам, с величавым недоумением рассматривали ее как какое-то чудо. Де-Грие так и рассыпался в поздравлениях и улыбках.
— Quelle victoire! — говорил он.
— Mais, madame, c'etait du feu! — прибавила с заигрывающей улыбкой mademoiselle Blanche.
— Да-с, вот взяла да и выиграла двенадцать тысяч флоринов!
Какое двенадцать, а золото-то?
С золотом почти что тринадцать выйдет.
Это сколько по-нашему?
Тысяч шесть, что ли, будет?
Я доложил, что и за семь перевалило, а по теперешнему курсу, пожалуй, и до восьми дойдет.
— Шутка, восемь тысяч!
А вы-то сидите здесь, колпаки, ничего не делаете!
Потапыч, Марфа, видели?