— Да вам-то всем какое дело?
Не ваши проиграю — свои!
А где этот мистер Астлей? — спросила она меня.
— В воксале остался, бабушка.
— Жаль; вот этот так хороший человек.
Прибыв домой, бабушка еще на лестнице, встретив обер-кельнера, подозвала его и похвастала своим выигрышем; затем позвала Федосью, подарила ей три фридрихсдора и велела подавать обедать.
Федосья и Марфа так и рассыпались пред нею за обедом.
— Смотрю я на вас, матушка, — трещала Марфа, — и говорю Потапычу, что это наша матушка хочет делать.
А на столе денег-то, денег-то, батюшки! всю-то жизнь столько денег не видывала, а всь кругом господа, всь одни господа сидят.
И откуда, говорю, Потапыч, это всь такие здесь господа? Думаю, помоги ей сама мати-божия.
Молюсь я за вас, матушка, а сердце вот так и замирает, так и замирает, дрожу, вся дрожу.
Дай ей, господи, думаю, а тут вот вам господь и послал.
До сих пор, матушка, так и дрожу, так вот вся и дрожу.
— Алексей Иванович, после обеда, часа в четыре, готовься; пойдем.
А теперь покамест прощай, да докторишку мне какого-нибудь позвать не забудь, тоже и воды пить надо.
А то и позабудешь, пожалуй.
Я вышел от бабушки как одурманенный.
Я старался себе представить, что теперь будет со всеми нашими и какой оборот примут дела?
Я видел ясно, что они (генерал преимущественно) еще не успели прийти в себя, даже и от первого впечатления.
Факт появления бабушки вместо ожидаемой с часу на час телеграммы об ее смерти (а стало быть, и о наследстве) до того раздробил всю систему их намерений и принятых решений, что они с решительным недоумением и с каким-то нашедшим на всех столбняком относились к дальнейшим подвигам бабушки на рулетке.
А между тем этот второй факт был чуть ли не важнее первого, потому что хоть бабушка и повторила два раза, что денег генералу не даст, но ведь кто знает, — все-таки не должно было еще терять надежды.
Не терял же ее Де-Грие, замешанный во все дела генерала.
Я уверен, что и m-lle Blanche, тоже весьма замешанная (еще бы: генеральша и значительное наследство!), не потеряла бы надежды и употребила бы все обольщения кокетства над бабушкой — в контраст с неподатливою и неумеющею приласкаться гордячкой Полиной.
Но теперь, теперь, когда бабушка совершила такие подвиги на рулетке, теперь, когда личность бабушки отпечаталась пред ними так ясно и типически (строптивая, властолюбивая старуха et tombee en enfance), теперь, пожалуй, и все погибло: ведь она, как ребенок, рада, что дорвалась, и, как водится, проиграется в пух.
Боже! подумал я (и прости меня, господи, с самым злорадным смехом), — боже, да ведь каждый фридрихсдор, поставленный бабушкою давеча, ложился болячкою на сердце генерала, бесил Де-Грие и доводил до исступления m-lle de Cominges, у которой мимо рта проносили ложку.
Вот и еще факт: даже с выигрыша, с радости, когда бабушка раздавала всем деньги и каждого прохожего принимала за нищего, даже и тут у ней вырвалось к генералу: «А тебе-то все-таки не дам!» Это значит: села на этой мысли, уперлась, слово такое себе дала; — опасно! опасно!
Все эти соображения ходили в моей голове в то время, как я поднимался от бабушки по парадной лестнице, в самый верхний этаж, в свою каморку.
Все это занимало меня сильно; хотя, конечно, я и прежде мог предугадывать главные толстейшие нити, связывавшие предо мною актеров, но все-таки окончательно не знал всех средств и тайн этой игры.
Полина никогда не была со мною вполне доверчива.
Хоть и случалось, правда, что она открывала мне подчас, как бы невольно, свое сердце, но я заметил, что часто, да почти и всегда, после этих открытий или в смех обратит все сказанное, или запутает и с намерением придаст всему ложный вид.
О! она многое скрывала!
Во всяком случае, я предчувствовал, что подходит финал всего этого таинственного и напряженного состояния.
Еще один удар — и все будет кончено и обнаружено.
О своей участи, тоже во всем этом заинтересованный, я почти не заботился.
Странное у меня настроение: в кармане всего двадцать фридрихсдоров; я далеко на чужой стороне, без места и без средств к существованию, без надежды, без расчетов и — не забочусь об этом!
Если бы не дума о Полине, то я просто весь отдался бы одному комическому интересу предстоящей развязки и хохотал бы во все горло.
Но Полина смущает меня; участь ее решается, это я предчувствовал, но, каюсь, совсем не участь ее меня беспокоит.
Мне хочется проникнуть в ее тайны; мне хотелось бы, чтобы она пришла ко мне и сказала:
«Ведь я люблю тебя», а если нет, если это безумство немыслимо, то тогда… ну, да чего пожелать?
Разве я знаю, чего желаю?
Я сам как потерянный; мне только бы быть при ней, в ее ореоле, в ее сиянии, навечно, всегда, всю жизнь.
Дальше я ничего не знаю!
И разве я могу уйти от нее?
В третьем этаже, в их коридоре, меня что-то как толкнуло.
Я обернулся и, в двадцати шагах или более, увидел выходящую из двери Полину.
Она точно выжидала и высматривала меня и тотчас же к себе поманила.
— Полина Александровна…
— Тише! — предупредила она.
— Представьте себе, — зашептал я, — меня сейчас точно что толкнуло в бок; оглядываюсь — вы!
Точно электричество исходит из вас какое-то!