— Там деревня… там будем чай пить… — продолжал генерал уже с полным отчаянием.
— Nous boirons du lait, sur l'herbe fraiche, — прибавил Де-Грие с зверскою злобой.
Du lait, de l'herbe fraiche — это все, что есть идеально идиллического у парижского буржуа; в этом, как известно, взгляд его на «nature et la verite!».
— И, ну тебя с молоком!
Хлещи сам, а у меня от него брюхо болит.
Да и чего вы пристали?! — закричала бабушка, — говорю некогда!
— Приехали, бабушка! — закричал я, — здесь! Мы подкатили к дому, где была контора банкира.
Я пошел менять; бабушка осталась ждать у подъезда; Де-Грие, генерал и Blanche стояли в стороне, не зная, что им делать.
Бабушка гневно на них посмотрела, и они ушли по дороге к воксалу.
Мне предложили такой ужасный расчет, что я не решился и воротился к бабушке просить инструкций.
— Ах, разбойники! — закричала она, всплеснув руками.
— Ну! Ничего! — меняй! — крикнула она решительно, — стой, позови ко мне банкира!
— Разве кого-нибудь из конторщиков, бабушка?
— Ну конторщика, все равно.
Ах, разбойники!
Конторщик согласился выйти, узнав, что его просит к себе старая, расслабленная графиня, которая не может ходить. Бабушка долго, гневно и громко упрекала его в мошенничестве и торговалась с ним смесью русского, французского и немецкого языков, причем я помогал переводу.
Серьезный конторщик посматривал на нас обоих и молча мотал головой.
Бабушку осматривал он даже с слишком пристальным любопытством, что уже было невежливо; наконец он стал улыбаться.
— Ну, убирайся! — крикнула бабушка.
— Подавись моими деньгами!
Разменяй у него, Алексей Иванович, некогда, а то бы к другому поехать…
— Конторщик говорит, что у других еще меньше дадут.
Наверное не помню тогдашнего расчета, но он был ужасен.
Я наменял до двенадцати тысяч флоринов золотом и билетами, взял расчет и вынес бабушке.
— Ну! ну! ну!
Нечего считать, — замахала она руками, — скорей, скорей, скорей!
— Никогда на этот проклятый zero не буду ставить и на красную тоже, — промолвила она, подъезжая к воксалу.
На этот раз я всеми силами старался внушить ей ставить как можно меньше, убеждая ее, что при обороте шансов всегда будет время поставить и большой куш.
Но она была так нетерпелива, что хоть и соглашалась сначала, но возможности не было сдержать ее во время игры.
Чуть только она начинала выигрывать ставки в десять, в двадцать фридрихсдоров, —
«Ну, вот! Ну, вот! — начинала она толкать меня, — ну вот, выиграли же, — стояло бы четыре тысячи вместо десяти, мы бы четыре тысячи выиграли, а то что теперь?
Это все ты, все ты!»
И как ни брала меня досада, глядя на ее игру, а я наконец решился молчать и не советовать больше ничего.
Вдруг подскочил Де-Грие.
Они все трое были возле; я заметил, что m-lle Blanche стояла с маменькой в стороне и любезничала с князьком.
Генерал был в явной немилости, почти в загоне.
Blanche даже и смотреть на него не хотела, хоть он и юлил подле нее всеми силами.
Бедный генерал!
Он бледнел, краснел, трепетал и даже уж не следил за игрою бабушки.
Blanche и князек наконец вышли; генерал побежал за ними.
— Madame, madame, — медовым голосом шептал бабушке Де-Грие, протеснившись к самому ее уху.
— Madame, эдак ставка нейдет… нет, нет, не можно… — коверкал он по-русски, — нет!
— А как же?
Ну, научи! — обратилась к нему бабушка.
Де-Грие вдруг быстро заболтал по-французски, начал советовать, суетился, говорил, что надо ждать шансу, стал рассчитывать какие-то цифры… бабушка ничего не понимала.
Он беспрерывно обращался ко мне, чтоб я переводил; тыкал пальцем в стол, указывал; наконец схватил карандаш и начал было высчитывать на бумажке. Бабушка потеряла наконец терпение.
— Ну, пошел, пошел!
Все вздор мелешь! «Madame, madame», а сам и дела-то не понимает; пошел!
— Mais, madame, — защебетал Де-Грие и снова начал толкать и показыватъ. Очень уж его разбирало.
— Ну, поставь раз, как он говорит, — приказала мне бабушка, — посмотрим: может, и в самом деле выйдет.