Какое вам дело?
Я свое просвистала, а не ваше!
Генерал пожал плечами, согнулся и вышел. Де-Грие за ним.
— Позвать Прасковью, — велела бабушка Марфе. Через пять минут Марфа воротилась с Полиной. Все это время Полина сидела в своей комнате с детьми и, кажется, нарочно решилась весь день не выходить.
Лицо ее было серьезно, грустно и озабочено.
— Прасковья, — начала бабушка, — правда ли, что я давеча стороной узнала, что будто бы этот дурак, отчим-то твой, хочет жениться на этой глупой вертушке француженке, — актриса, что ли, она, или того еще хуже?
Говори, правда это?
— Наверное про это я не знаю, бабушка, — ответила Полина, — но по словам самой m-lle Blanche, которая не находит нужным скрывать, заключаю…
— Довольно! — энергически прервала бабушка, — все понимаю!
Я всегда считала, что от него это станется, и всегда считала его самым пустейшим и легкомысленным человеком. Затащил на себя форсу, что генерал (из полковников, по отставке получил), да и важничает.
Я, мать моя, все знаю, как вы телеграмму за телеграммой в Москву посылали — «скоро ли, дескать, старая бабка ноги протянет?»
Наследства ждали; без денег-то его эта подлая девка, как ее — de Cominges, что ли, — и в лакеи к себе не возьмет, да еще со вставными-то зубами. У ней, говорят, у самой денег куча, на проценты дает, добром нажила.
Я, Прасковья, тебя не виню; не ты телеграммы посылала; и об старом тоже поминать не хочу.
Знаю, что характеришка у тебя скверный — оса! укусишь, так вспухнет, да жаль мне тебя, потому: покойницу Катерину, твою мать, я любила.
Ну, хочешь? бросай все здесь и поезжай со мною.
Ведь тебе деваться-то некуда; да и неприлично тебе с ними теперь.
Стой! — прервала бабушка начинавшую было отвечать Полину, — я еще не докончила.
От тебя я ничего не потребую.
Дом у меня в Москве, сама знаешь, — дворец, хоть целый этаж занимай и хоть по неделям ко мне не сходи, коль мой характер тебе не покажется.
Ну, хочешь или нет?
— Позвольте сперва вас спросить: неужели вы сейчас ехать хотите?
— Шучу, что ли, я, матушка?
Сказала и поеду.
Я сегодня пятнадцать тысяч целковых просадила на растреклятой вашей рулетке. В подмосковной я, пять лет назад, дала обещание церковь из деревянной в каменную перестроить, да вместо того здесь просвисталась.
Теперь, матушка, церковь поеду строить.
— А во'ды-то, бабушка?
Ведь вы приехали воды пить?
— И, ну тебя с во'дами твоими!
Не раздражай ты меня, Прасковья; нарочно, что ли, ты?
Говори, едешь аль нет?
— Я вас очень, очень благодарю, бабушка, — с чувством начала Полина, — за убежище, которое вы мне предлагаете.
Отчасти вы мое положение угадали. Я вам так признательна, что, поверьте, к вам приду, может быть, даже и скоро; а теперь есть причины… важные… и решиться я сейчас, сию минуту, не могу.
Если бы вы остались хоть недели две…
— Значит, не хочешь?
— Значит, не могу.
К тому же во всяком случае я не могу брата и сестру оставить, а так как… так как… так как действительно может случиться, что они останутся, как брошенные, то… если возьмете меня с малютками, бабушка, то, конечно, к вам поеду и, поверьте, заслужу вам это! — прибавила она с жаром, — а без детей не могу, бабушка.
— Ну, не хнычь! (Полина и не думала хныкать, да она и никогда не плакала), — и для цыплят найдется место; велик курятник.
К тому же им в школу пора. Ну так не едешь теперь?
Ну, Прасковья, смотри!
Сделала бы я тебе добра, а ведь я знаю, почему ты не едешь.
Все я знаю, Прасковья!
Не доведет тебя этот французишка до добра.
Полина вспыхнула. Я так и вздрогнул. (Все знают!
Один я, стало быть, ничего не знаю!)
— Ну, ну, не хмурься.
Не стану размазывать.
Только смотри, чтоб не было худа, понимаешь?
Ты девка умная; жаль мне тебя будет. Ну, довольно, не глядела бы я на вас на всех!
Ступай! прощай!
— Я, бабушка, еще провожу вас, — сказала Полина.