Я попробовал было заговорить о Полине Александровне, о детях; он наскоро отвечал:
«Да! да! — но тотчас же опять пускался говорить о князе, о том, что теперь уедет с ним Blanche и тогда… и тогда — что же мне делать, Алексей Иванович? — обращался он вдруг ко мне.
— Клянусь богом!
Что же мне делать, — скажите, ведь это неблагодарность!
Ведь это же неблагодарность?»
Наконец он залился в три ручья слезами.
Нечего было делать с таким человеком; оставить его одного тоже было опасно; пожалуй, могло с ним что-нибудь приключиться.
Я, впрочем, от него кое-как избавился, но дал знать нянюшке, чтоб та наведывалась почаще, да, кроме того, поговорил с коридорным лакеем, очень толковым малым; тот обещался мне тоже с своей стороны присматривать.
Едва только оставил я генерала, как явился ко мне Потапыч с зовом к бабушке.
Было восемь часов, и она только что воротилась из воксала после окончательного проигрыша.
Я отправился к ней: старуха сидела в креслах, совсем измученная и видимо больная.
Марфа подавала ей чашку чая, которую почти насильно заставила ее выпить.
И голос и тон бабушки ярко изменились. — Здравствуйте, батюшка Алексей Иванович, — сказала она медленно и важно склоняя голову, — извините, что еще раз побеспокоила, простите старому человеку.
Я, отец мой, все там оставила, почти сто тысяч рублей. Прав ты был, что вчера не пошел со мною.
Теперь я без денег, гроша нет.
Медлить не хочу ни минуты, в девять с половиною и поеду.
Послала я к этому твоему англичанину, Астлею, что ли, и хочу у него спросить три тысячи франков на неделю.
Так убеди ты его, чтоб он как-нибудь чего не подумал и не отказал.
Я еще, отец мой, довольно богата. У меня три деревни и два дома есть. Да и денег еще найдется, не все с собой взяла.
Для того я это говорю, чтоб не усомнился он как нибудь… А, да вот и он!
Видно хорошего человека.
Мистер Астлей поспешил по первому зову бабушки.
Нимало не думая и много не говоря, он тотчас же отсчитал ей три тысячи франков под вексель, который бабушка и подписала.
Кончив дело, он откланялся и поспешил выйти.
— А теперь ступай и ты, Алексей Иванович.
Осталось час с небольшим — хочу прилечь, кости болят.
Не взыщи на мне, старой дуре.
Теперь уж не буду молодых обвинять в легкомыслии, да и того несчастного, генерала-то вашего, тоже грешно мне теперь обвинять.
Денег я ему все-таки не дам, как он хочет, потому — уж совсем он, на мой взгляд, глупехонек, только и я, старая дура, не умнее его.
Подлинно, бог и на старости взыщет и накажет гордыню.
Ну, прощай.
Марфуша, подыми меня.
Я, однако, желал проводить бабушку.
Кроме того, я был в каком-то ожидании, я все ждал, что вот-вот сейчас что-то случится. Мне не сиделось у себя. Я выходил в коридор, даже на минутку вышел побродить по аллее. Письмо мое к ней было ясно и решительно, а теперешняя катастрофа — уж, конечно, окончательная.
В отеле я услышал об отъезде Де-Грие.
Наконец, если она меня и отвергает, как друга, то, может быть, как слугу не отвергнет. Ведь нужен же я ей хоть на посылки; да пригожусь, как же иначе!
Ко времени поезда я сбегал на дебаркадер и усадил бабушку.
Они все уселись в особый семейный вагон. «Спасибо тебе, батюшка, за твое бескорыстное участие, — простилась она со мною, — да передай Прасковье то, о чем я вчера ей говорила, — я ее буду ждать».
Я пошел домой.
Проходя мимо генеральского номера, я встретил нянюшку и осведомился о генерале.
«И, батюшка, ничего», — отвечала та уныло.
Я, однако, зашел, но в дверях кабинета остановился в решительном изумлении.
M-lle Blanche и генерал хохотали о чем-то взапуски.
Veuve Cominges сидела тут же на диване. Генерал был, видимо, без ума от радости, лепетал всякую бессмыслицу и заливался нервным длинным смехом, от которого все лицо его складывалось в бесчисленное множество морщинок и куда-то прятались глаза.
После я узнал от самой же Blanche, что она, прогнав князя и узнав о плаче генерала, вздумала его утешить и зашла к нему на минутку.
Но не знал бедный генерал, что в эту минуту участь его была решена и что Blanche уже начала укладываться, чтоб завтра же, с первым утренним поездом, лететь в Париж.
Постояв на пороге генеральского кабинета, я раздумал входить и вышел незамеченный.
Поднявшись к себе и отворив дверь, я в полутемноте заметил вдруг какую-то фигуру, сидевшую на стуле, в углу, у окна.
Она не поднялась при моем появлении.
Я быстро подошел, посмотрел и — дух у меня захватило: это была Полина! Глава XIV