— Что я буду теперь, летом, в Париже делать?
Я ее люблю, мистер Астлей! Вы знаете сами.
— Неужели?
Я убежден, что нет.
Притом же, оставшись здесь, вы проиграете наверное все, и вам не на что будет ехать в Париж.
Но прощайте, я совершенно убежден, что вы сегодня уедете в Париж.
— Хорошо, прощайте, только я в Париж не поеду.
Подумайте, мистер Астлей, о том, что теперь будет у нас?
Одним словом, генерал… и теперь это приключение с мисс Полиной — ведь это на весь город пойдет.
— Да, на весь город; генерал же, я думаю, об этом не думает, и ему не до этого.
К тому же мисс Полина имеет полное право жить, где ей угодно.
Насчет же этого семейства можно правильно сказать, что это семейство уже не существует.
Я шел и посмеивался странной уверенности этого англичанина, что я уеду в Париж.
«Однако он хочет меня застрелить на дуэли, — думал я, — если mademoiselle Полина умрет, — вот еще комиссия!»
Клянусь, мне было жаль Полину, но странно, — с самой той минуты, как я дотронулся вчера до игорного стола и стал загребать пачки денег, — моя любовь отступила как бы на второй план.
Это я теперь говорю; но тогда еще я не замечал всего этого ясно.
Неужели я и в самом деле игрок, неужели я и в самом деле… так странно любил Полину?
Нет, я до сих пор люблю ее, видит бог!
А тогда, когда я вышел от мистера Астлея и шел домой, я искренно страдал и винил себя.
Но… но тут со мной случилась чрезвычайно странная и глупая история.
Я спешил к генералу, как вдруг невдалеке от их квартиры отворилась дверь и меня кто-то кликнул.
Это была m-me veuve Cominges и кликнула меня по приказанию m-lle Blanche.
Я вошел в квартиру m-lle Blanche.
У них был небольшой номер, в две комнаты. Слышен был смех и крик m-lle Blanche из спальни. Она вставала с постели.
— A, c'est lui!!
Viens dons, beta!
Правда ли, que tu as gagne une montagne d'or et d'argent?
J'aimerais mieux l'or.
— Выиграл, — отвечал я смеясь.
— Сколько?
— Сто тысяч флоринов.
— Bibi, comme tu es bete.
Да, войди же сюда, я ничего не слышу.
Nous ferons bombance, n'est ce pas?
Я вошел к ней. Она валялась под розовым атласным одеялом, из-под которого выставлялись смуглые, здоровые, удивительные плечи, — плечи, которые разве только увидишь во сне, — кое-как прикрытые батистовою отороченною белейшими кружевами сорочкою, что удивительно шло к ее смуглой коже.
— Mon fils, as-tu du coeur? — вскричала она, завидев меня, и захохотала.
Смеялась она всегда очень весело и даже иногда искренно.
— Tout autre… — начал было я, парафразируя Корнеля.
— Вот видишь, vois-tu, — затараторила она вдруг, — во-первых, сыщи чулки, помоги обуться, а во-вторых, si tu n'es pas trop bete, je te prends a Paris.
Ты знаешь, я сейчас еду.
— Сейчас?
— Чрез полчаса.
Действительно, все было уложено. Все чемоданы и ее вещи стояли готовые.
Кофе был уже давно подан.
— Eh bien! хочешь, tu verras Paris.
Dis donc qu'est ce que c'est qu'un outchitel?
Tu etais bien bete, quand tu etais outchitel.
Где же мои чулки?
Обувай же меня, ну!
Она выставила действительно восхитительную ножку, смуглую, маленькую, неисковерканную, как все почти эти ножки, которые смотрят такими миленькими в ботинках.