Я засмеялся и начал натягивать на нее шелковый чулочек.
M-lle Blanche между тем сидела на постели и тараторила.
— Eh bien, que feras-tu, si je te prends avec?
Во-первых, je veux cinquante mille francs. Ты мне их отдашь во Франкфурте.
Nous allons a Paris; там мы живем вместе et je te ferai voir des etoilles en plein jour.
Ты увидишь таких женщин, каких ты никогда не видывал.
Слушай…
— Постой, эдак я тебе отдам пятьдесят тысяч франков, а что же мне-то останется?
— Et cent cinquante mille francs, ты забыл, и, сверх того, я согласна жить на твоей квартире месяц, два, que sais-je!
Мы, конечно, проживем в два месяца эти сто пятьдесят тысяч франков. Видишь, je suis bonne enfant и тебе вперед говорю, mais tu verras des etoiles.
— Как, все в два месяца?
— Как!
Это тебя ужасает!
Ah, vil esclave!
Да знаешь ли ты, что один месяц этой жизни лучше всего твоего существования.
Один месяц — et apres le deluge!
Mais tu ne peux comprendre, va!
Пошел, пошел, ты этого не стоишь! Ай, que fais-tu?
В эту минуту я обувал другую ножку, но не выдержал и поцеловал ее.
Она вырвала и начала меня бить кончиком ноги по лицу. Наконец она прогнала меня совсем.
«Eh bien, mon outchitel, je t'attends, si tu veux; чрез четверть часа я еду!» — крикнула она мне вдогонку.
Воротясь домой, был я уже как закруженный.
Что же, я не виноват, что m-lle Полина бросила мне целой пачкой в лицо и еще вчера предпочла мне мистера Астлея.
Некоторые из распавшихся банковых билетов еще валялись на полу; я их подобрал.
В эту минуту отворилась дверь и явился сам обер-кельнер (который на меня прежде и глядеть не хотел) с приглашением: не угодно ли мне перебраться вниз, в превосходный номер, в котором только что стоял граф В.
Я постоял, подумал.
— Счет! — закричал я, — сейчас еду, чрез десять минут. —
«В Париж так в Париж! — подумал я про себя, — знать, на роду написано!»
Чрез четверть часа мы действительно сидели втроем в одном общем семейном вагоне: я, m-lle Blanche et m-me veuve Cominges.
M-lle Blanche хохотала, глядя на меня, до истерики. Veuve Cominges ей вторила; не скажу, чтобы мне было весело.
Жизнь переламывалась надвое, но со вчерашнего дня я уж привык все ставить на карту.
Может быть, и действительно правда, что я не вынес денег и закружился. Peut-etre, je ne demandais pas mieux. Мне казалось, что на время — но только на время — переменяются декорации.
«Но чрез месяц я буду здесь, и тогда… и тогда мы еще с вами потягаемся, мистер Астлей!»
Нет, как припоминаю теперь, мне и тогда было ужасно грустно, хоть я и хохотал взапуски с этой дурочкой Blanche.
— Да чего тебе!
Как ты глуп! О, как ты глуп! — вскрикивала Blanche, прерывая свой смех и начиная серьезно бранить меня.
— Ну да, ну да, да, мы проживем твои двести тысяч франков, но зато, mais tu serais heureux, comme un petit roi; я сама тебе буду повязывать галстук и познакомлю тебя с Hortense.
А когда мы проживем все наши деньги, ты приедешь сюда и опять сорвешь банк.
Что тебе сказали жиды? Главное — смелость, а у тебя она есть, и ты мне еще не раз будешь возить деньги в Париж.
Quant a moi, je veux cinquante mille francs de rente et alors…
— А генерал? — спросил я ее.
— А генерал, ты знаешь сам, каждый день в это время уходит мне за букетом.
На этот раз я нарочно велела отыскать самых редких цветов. Бедняжка воротится, а птичка и улетела.
Он полетит за нами, увидишь. Ха-ха-ха!
Я очень буду рада. В Париже он мне пригодится; за него здесь заплатит мистер Астлей…
И вот таким-то образом я и уехал тогда в Париж.
Глава XVI
Что я скажу о Париже?
Все это было, конечно, и бред, и дурачество.
Я прожил в Париже всего только три недели с небольшим, и в этот срок были совершенно покончены мои сто тысяч франков.