Что же касается до того, как генерал все это время смотрел на меня, то мне кажется, он даже и не догадывался о моих отношениях к Blanche.
Он хоть и слышал как-то смутно, что я выиграл капитал, но, наверное, полагал, что я у Blanche вроде какого-нибудь домашнего секретаря или даже, может быть, слуги.
По крайней мере говорил он со мной постоянно свысока по-прежнему, по-начальнически, и даже пускался меня иной раз распекать.
Однажды он ужасно насмешил меня и Blanche, у нас, утром, за утренним кофе.
Человек он был не совсем обидчивый; а тут вдруг обиделся на меня, за что? — до сих пор не понимаю.
Но, конечно, он и сам не понимал.
Одним словом, он завел речь без начала и конца, a batons-rompus, кричал, что я мальчишка, что он научит… что он даст понять… и так далее, и так далее.
Но никто ничего не мог понять. Blanche заливалась-хохотала; наконец его кое-как успокоили и увели гулять.
Много раз я замечал, впрочем, что ему становилось грустно, кого-то и чего-то было жаль, кого-то недоставало ему, несмотря даже на присутствие Blanche.
В эти минуты он сам пускался раза два со мною заговаривать, но никогда толком не мог объясниться, вспоминал про службу, про покойницу жену, про хозяйство, про имение.
Нападет на какое-нибудь слово и обрадуется ему, и повторяет его сто раз на дню, хотя оно вовсе не выражает ни его чувств, ни его мыслей.
Я пробовал заговаривать с ним о его детях; но он отделывался прежнею скороговоркою и переходил поскорее на другой предмет:
«Да-да! дети-дети, вы правы, дети!»
Однажды только он расчувствовался — мы шли с ним в театр: «Это несчастные дети! — заговорил он вдруг, — да, сударь, да, это нес-с-счастные дети!» И потом несколько раз в этот вечер повторял слова: несчастные дети!
Когда я раз заговорил о Полине, он пришел даже в ярость.
«Это неблагодарная женщина, — воскликнул он, — она зла и неблагодарна!
Она осрамила семью!
Если б здесь были законы, я бы ее в бараний рог согнул!
Да-с, да-с!»
Что же касается до Де-Грие, то он даже и имени его слышать не мог.
«Он погубил меня, — говорил он, — он обокрал меня, он меня зарезал!
Это был мой кошмар в продолжение целых двух лет!
Он по целым месяцам сряду мне во сне снился!
Это — это, это… О, не говорите мне о нем никогда!»
Я видел, что у них что-то идет на лад, но молчал, по обыкновению.
Blanche объявила мне первая: это было ровно за неделю до того, как мы расстались. «— Il a du chance, — тараторила она мне, — babouchka теперь действительно уж больна и непременно умрет.
Мистер Астлей прислал телеграмму; согласись, что все-таки он наследник ее.
А если б даже и нет, то он ничему не помешает. Во-первых, у него есть свой пенсион, а во-вторых, он будет жить в боковой комнате и будет совершенно счастлив. Я буду «madame la generale». Я войду в хороший круг (Blanche мечтала об этом постоянно), впоследствии буду русской помещицей, j'aurai un chateau, des moujiks, et puis j'aurai toujours mon million».
— Ну, а если он начнет ревновать, будет требовать… бог знает чего, — понимаешь?
— О нет, non, non, non!
Как он смеет!
Я взяла меры, не беспокойся.
Я уж заставила его подписать несколько векселей на имя Альберта.
Чуть что — и он тотчас же будет наказан; да и не посмеет!
— Ну, выходи…
Свадьбу сделали без особенного торжества, семейно и тихо.
Приглашены были Альберт и еще кое-кто из близких.
Hortense, Cleopatre и прочие были решительно отстранены.
Жених чрезвычайно интересовался своим положением.
Blanche сама повязала ему галстук, сама его напомадила, и в своем фраке и в белом жилете он смотрел tres comme il faut.
— Il est pourtant tres comme il faut, — объявила мне сама Blanche, выходя из комнаты генерала, как будто идея о том, что генерал tres comme il faut, даже ее самое поразила.
Я так мало вникал в подробности, участвуя во всем в качестве такого ленивого зрителя, что многое и забыл, как это было.
Помню только, что Blanche оказалась вовсе не de Cominges, ровно как и мать ее — вовсе не veuve Cominges, а — du-Placet.
Почему они были обе de Cominges до сих пор — не знаю. Но генерал и этим остался очень доволен, и du-Placet ему даже больше понравилось, чем de Cominges.
В утро свадьбы он, уже совсем одетый, все ходил взад и вперед по зале и все повторял про себя, с необыкновенно серьезным и важным видом:
«Mademoiselle Blanche du-Placet!
Blanche du-Placet! Du-Placet! Девица Бланка Дю-Пласет!..»
И некоторое самодовольствие сияло на его лице.
В церкви, у мэра и дома за закуской он был не только радостен и доволен, но даже горд.
С ними с обоими что-то случилось. Blanche стала смотреть тоже с каким то особенным достоинством.