— Мне теперь нужно совершенно иначе держать себя, — сказала она мне чрезвычайно серьезно, — mais vois-tu, я не могу заучить мою теперешнюю фамилию: Загорьянский, Загозианский, madame la generale de Sago-Sago, ces diables des noms russes, enfin madame la generale a quatorze consonnes! comme c'est agreable, n'est ce pas?
Наконец мы расстались, и Blanche, эта глупая Blanche, даже прослезилась, прощаясь со мною.
«Tu etais bon enfant, — говорила она хныча.
— Je te croyais bete es tu avais l'air, но это к тебе идет».
И, уж пожав мне руку окончательно, она вдруг воскликнула:
«Attends!», бросилась в свой будуар и чрез минуту вынесла мне два тысячефранковых билета.
Этому я ни за что бы не поверил!
«Это тебе пригодится, ты, может быть, очень ученый outchitel, но ты ужасно глупый человек.
Больше двух тысяч я тебе ни за что не дам, потому что ты — все равно проиграешь.
Ну, прощай!
Nous serons toujours bons amis, а если опять выиграешь, непременно приезжай ко мне, et tu serais heureux!»
У меня у самого оставалось еще франков пятьсот; кроме того, есть великолепные часы в тысячу франков, бриллиантовые запонки и прочее, так что можно еще протянуть довольно долгое время, ни о чем не заботясь.
Я нарочно засел в этом городишке, чтоб собраться, а главное, жду мистера Астлея. Я узнал наверное, что он будет здесь проезжать и остановится на сутки, по делу.
Узнаю обо всем… а потом — потом прямо в Гомбург.
В Рулетенбург не поеду, разве на будущий год. Действительно, говорят, дурная примета пробовать счастья два раза сряду за одним и тем же столом, а в Гомбурге самая настоящая-то игра и есть.
Глава XVII
Вот уже год и восемь месяцев, как я не заглядывал в эти записки, и теперь только, от тоски и горя, вздумал развлечь себя и случайно перечел их.
Так на том и оставил тогда, что поеду в Гомбург.
Боже! с каким, сравнительно говоря, легким сердцем я написал тогда эти последние строчки! То есть не то, чтоб с легким сердцем, а с какою самоуверенностью, с какими непоколебимыми надеждами!
Сомневался ли я хоть сколько-нибудь в себе?
И вот полтора года с лишком прошли, и я, по-моему, гораздо хуже, чем нищий!
Да что нищий!
Наплевать на нищенство!
Я просто сгубил себя!
Впрочем, не с чем почти и сравнивать, да и нечего себе мораль читать!
Ничего не может быть нелепее морали в такое время!
О самодовольные люди: с каким гордым самодовольством готовы эти болтуны читать свои сентенции! Если б они знали, до какой степени я сам понимаю всю омерзительность теперешнего моего состояния, то, конечно, уж не повернулся бы у них язык учить меня.
Ну что, что могут они мне сказать нового, чего я не знаю?
И разве в этом дело?
Тут дело в том, что — один оборот колеса и все изменяется, и эти же самые моралисты первые (я в этом уверен) придут с дружескими шутками поздравлять меня.
И не будут от меня все так отворачиваться, как теперь.
Да наплевать на них на всех!
Что я теперь?
Zero.
Чем могу быть завтра?
Я завтра могу из мертвых воскреснуть и вновь начать жить!
Человека могу обрести в себе, пока еще он не пропал!
Я действительно тогда поехал в Гомбург, но… я был потом и опять в Рулетенбурге, был и в Спа, был даже и в Бадене, куда я ездил камердинером советника Гинце, мерзавца и бывшего моего здешнего барина.
Да, я был и в лакеях, целых пять месяцев!
Это случилось сейчас после тюрьмы. (Я ведь сидел и в тюрьме в Рулетенбурге за один здешний долг.
Неизвестный человек меня выкупил, — кто такой?
Мистер Астлей?
Полина?
Не знаю, но долг был заплачен, всего двести талеров, и я вышел на волю.) Куда мне было деваться?
Я и поступил к этому Гинце. Он человек молодой и ветреный, любит полениться, а я умею говорить и писать на трех языках.
Я сначала поступил к нему чем-то вроде секретаря, за тридцать гульденов в месяц; но кончил у него настоящим лакейством: держать секретаря ему стало не по средствам, и он мне сбавил жалованье; мне же некуда было идти, я остался — и таким образом сам собою обратился в лакея.
Я недоедал и недопивал на его службе, но зато накопил в пять месяцев семьдесят гульденов. Однажды вечером, в Бадене, я объявил ему, что желаю с ним расстаться; в тот же вечер я отправился на рулетку.
О, как стучало мое сердце!
Нет, не деньги мне были дороги! Тогда мне только хотелось, чтоб завтра же все эти Гинце, все эти обер-кельнеры, все эти великолепные баденские дамы, чтобы все они говорили обо мне, рассказывали мою историю, удивлялись мне, хвалили меня и преклонялись пред моим новым выигрышем.
Все это детские мечты и заботы, но… кто знает: может быть, я повстречался бы и с Полиной, я бы ей рассказал, и она бы увидела, что я выше всех этих нелепых толчков судьбы… О, не деньги мне дороги!