Говорят, что до моей поездки в Париж француз и m-lle Blanche сносились между собой как-то гораздо церемоннее, были как будто на более тонкой и деликатной ноге; теперь же знакомство их, дружба и родственность выглядывают как-то грубее, как-то короче.
Может быть, наши дела кажутся им до того уж плохими, что они и не считают нужным слишком с нами церемониться и скрываться.
Я еще третьего дня заметил, как мистер Астлей разглядывал m-lle Blanche и ее матушку. Мне показалось, что он их знает.
Мне показалось даже, что и наш француз встречался прежде с мистером Астлеем.
Впрочем, мистер Астлей до того застенчив, стыдлив и молчалив, что на него почти можно понадеяться, — из избы сора не вынесет.
По крайней мере француз едва ему кланяется и почти не глядит на него; а — стало быть, не боится.
Это еще понятно; но почему m-lle Blanche тоже почти не глядит на него? Тем более что маркиз вчера проговорился: он вдруг сказал в общем разговоре, не помню по какому поводу, что мистер Астлей колоссально богат и что он про это знает; тут-то бы и глядеть m-lle Blanche на мистера Астлея!
Вообще генерал находится в беспокойстве. Понятно, что может значить для него теперь телеграмма о смерти тетки!
Мне хоть и показалось наверное, что Полина избегает разговора со мною, как бы с целью, но я и сам принял на себя вид холодный и равнодушный: все думал, что она нет-нет, да и подойдет ко мне.
Зато вчера и сегодня я обратил все мое внимание преимущественно на m-lle Blanche.
Бедный генерал, он погиб окончательно!
Влюбиться в пятьдесят пять лет, с такою силою страсти, — конечно, несчастие.
Прибавьте к тому его вдовство, его детей, совершенно разоренное имение, долги и, наконец, женщину, в которую ему пришлось влюбиться.
M-lle Blanche красива собою. Но я не знаю, поймут ли меня, если я выражусь, что у ней одно из тех лиц, которых можно испугаться.
По крайней мере я всегда боялся таких женщин.
Ей, наверно, лет двадцать пять. Она рослая и широкоплечая, с крутыми плечами; шея и грудь у нее роскошны; цвет кожи смугло-желтый, цвет волос черный, как тушь, и волос ужасно много, достало бы на две куафюры.
Глаза черные, белки глаз желтоватые, взгляд нахальный, зубы белейшие, губы всегда напомажены; от нее пахнет мускусом.
Одевается она эффектно, богато, с шиком, но с большим вкусом.
Ноги и руки удивительные. Голос ее — сиплый контральто.
Она иногда расхохочется и при этом покажет все свои зубы, но обыкновенно смотрит молчаливо и нахально — по крайней мере при Полине и при Марье Филипповне. (Странный слух: Марья Филипповна уезжает в Россию.) Мне кажется, m-lle Blanche безо всякого образования, может быть даже и не умна, но зато подозрительна и хитра.
Мне кажется, ее жизнь была-таки не без приключений.
Если уж говорить все, то может быть, что маркиз вовсе ей не родственник, а мать совсем не мать. Но есть сведения, что в Берлине, где мы с ними съехались, она и мать ее имели несколько порядочных знакомств.
Что касается до самого маркиза, то хоть я и до сих пор сомневаюсь, что он маркиз, но принадлежность его к порядочному обществу, как у нас, например, в Москве и кое-где и в Германии, кажется, не подвержена сомнению.
Не знаю, что он такое во Франции? говорят, у него есть шато.
Я думал, что в эти две недели много воды уйдет, и, однако ж, я все еще не знаю наверно, сказано ли у m-lle Blanche с генералом что-нибудь решительное?
Вообще все зависит теперь от нашего состояния, то есть от того, много ли может генерал показать им денег.
Если бы, например, пришло известие, что бабушка не умерла, то я уверен, m-lle Blanche тотчас бы исчезла.
Удивительно и смешно мне самому, какой я, однако ж, стал сплетник.
О, как мне все это противно!
С каким наслаждением я бросил бы всех и всь!
Но разве я могу уехать от Полины, разве я могу не шпионить кругом нее?
Шпионство, конечно, подло, но — какое мне до этого дело!
Любопытен мне тоже был вчера и сегодня мистер Астлей.
Да, я убежден, что он влюблен в Полину!
Любопытно и смешно, сколько иногда может выразить взгляд стыдливого и болезненно-целомудренного человека, тронутого любовью, и именно в то время, когда человек уж, конечно, рад бы скорее сквозь землю провалиться, чем что-нибудь высказать или выразить, словом или взглядом.
Мистер Астлей весьма часто встречается с нами на прогулках. Он снимает шляпу и проходит мимо, умирая, разумеется, от желания к нам присоединиться.
Если же его приглашают, то он тотчас отказывается.
На местах отдыха, в воксале, на музыке или пред фонтаном он уже непременно останавливается где-нибудь недалеко от нашей скамейки, и где бы мы ни были: в парке ли, в лесу ли, или на Шлангенберге, — стоит только вскинуть глазами, посмотреть кругом, и непременно где-нибудь, или на ближайшей тропинке, или из-за куста, покажется уголок мистера Астлея.
Мне кажется, он ищет случая со мной говорить особенно. Сегодня утром мы встретились и перекинули два слова. Он говорит иной раз как-то чрезвычайно отрывисто. Еще не сказав «здравствуйте», он начал с того, что проговорил:
— А, mademoiselle Blanche!..
Я много видел таких женщин, как mademoiselle Blanche!
Он замолчал, знаменательно смотря на меня.
Что он этим хотел сказать, не знаю, потому что на вопрос мой: что это значит? — он с хитрой улыбкой кивнул головою и прибавил:
— Уж это так.
Mademoiselle Blanche очень любит цветы?
— Не знаю, совсем не знаю, — отвечал я.
— Как!
Вы и этого не знаете! — вскричал он с величайшим изумлением.
— Не знаю, совсем не заметил, — повторил я смеясь.
— Гм, это дает мне одну особую мысль.