С Геффельбауэром я не был близко знаком.
Когда он вернулся, я заговорил с ним, втайне страшась, как бы он не прозвучал фальшивой нотой в упоительной погребальной гармонии своего заведения.
Но нет.
Гармония не была нарушена.
У меня вырвался долгий вздох облегчения.
Никогда еще я не слышал, чтобы человек говорил так безукоризненно скучно, как Питер.
По сравнению с его речью Мертвое море показалось бы гейзером.
Ни единый проблеск остроумия не осквернял ее.
Из уст Питера сыпались общие места, обильные и пресные, как черная смородина, не более волнующие, чем прошлогодние биржевые котировки.
Не без трепета я испробовал на нем одну из своих самых отточенных шуток.
Она упала наземь со сломанным наконечником, даже не оцарапав его.
С этой минуты я полюбил Питера всем сердцем.
Я стал навещать его по вечерам два-три раза в неделю и отводить душу в его комнате за магазином.
Других радостей у меня не было.
Я вставал рано, мне не терпелось покончить с работой, чтобы можно было подольше пробыть в моей тихой пристани.
Только здесь я избавлялся от привычки искать поводов для смеха во всем, что видел и слышал.
Впрочем, разговоры с Питером все равно не дали бы мне в этом смысле ровно ничего.
В результате настроение у меня улучшилось.
Ведь я имел теперь то, что необходимо каждому человеку, — часы отдыха после тяжелой работы.
Встретив как-то на улице старого знакомого, я удивил его мимолетной улыбкой и шутливым приветствием.
Несколько раз я привел в крайнее изумление своих домашних — в их присутствии разрешил себе сказать что-то смешное.
Демон юмора владел мною так долго, что теперь я упивался свободным временем, как школьник на каникулах.
Это скверно отразилось на моей работе.
Она перестала быть для меня тяжким бременем.
Я часто насвистывал с пером в руке и писал небрежнее, чем раньше.
Я старался поскорее развязаться с рукописью, меня тянуло в мое пристанище, как пьяницу в кабак.
Жена моя провела немало тревожных часов, теряясь в догадках, где это я пропадаю по вечерам.
А мне не хотелось ей рассказывать — женщины таких вещей не понимают.
Бедная девочка! Один раз она не на шутку перепугалась.
Я принес домой серебряную ручку от гроба для пресс-папье и чудесный пушистый плюмажик — смахивать пыль.
Мне было приятно видеть их у себя на столе и вспоминать уютную комнату за магазином Геффельбауэра.
Но они попались на глаза Луизе, и она завизжала от ужаса.
Чтобы успокоить ее, пришлось сочинить какую-то басню о том, как они ко мне попали, но по глазам ее я видел, что ее подозрения еще не скоро улягутся.
Зато плюмаж и ручку от гроба пришлось убрать немедля.
Однажды Питер Геффельбауэр сделал мне увлекательнейшее предложение.
Методично и разумно, как было ему свойственно, он показал мне свои книги и объяснил, что и клиентура его и доходы быстро растут.
Он надумал пригласить компаньона, который внес бы в дело свой пай.
Больше всего ему хочется, чтобы этим компаньоном был я.
Когда я в тот вечер вышел на улицу, у Питера остался мой чек на тысячу долларов, что лежали у меня в банке, а я был совладельцем его похоронного бюро.
Я шел домой, и к бурной радости, бушевавшей у меня в груди, примешивались кой-какие сомнения.
Меня страшил разговор с женой.
И все же я летел как на крыльях.
Поставить крест на юмористике, снова вкусить сладких плодов жизни, вместо того чтобы выжимать их ради нескольких капель хмельного сидра, долженствующего вызвать смех читателей, — какое это будет блаженство!
За ужином Луиза дала мне несколько писем, которые пришли, пока меня не было дома.
Среди них оказалось три-четыре конверта с непринятыми рукописями.
С тех пор как я стал бывать у Геффельбауэра, мои писания возвращались ко мне все чаще.
В последнее время я строчил свои стишки и заметки с необыкновенной легкостью.
Раньше я трудился над ними, как каменщик, — тяжко, с натугой.
Затем я распечатал письмо от редактора того еженедельника, с которым у меня был заключен контракт.
Чеки, регулярно поступавшие из этого журнала, до сих пор составляли наш основной доход.