После этого миссис Берри попыталась выведать некоторые подробности этого прекрасного брачного союза; однако уста невесты оказались запертыми на замок.
Единственное, что она сказала, — это то, что ее любимый по рождению выше, чем она.
— А ты католичка, дорогая?
— Да, миссис Берри!
— А он протестант?
— Да, миссис Берри!
— Боже ты мой!.. А впрочем, что же тут плохого? — воскликнула она, видя, что девочка-невеста снова загрустила.
— В какой вере ты рождена, в той и жить будешь!
Только придется подумать, как с детьми быть.
Девочки пусть молятся с тобой, мальчики — с ним.
Бог-то ведь у нас один, голубка ты моя!
Не надо так краснеть, хоть ты от этого и хорошеешь.
Эх, увидал бы тебя сейчас мой молодой господин!
— Миссис Берри, прошу вас! — взмолилась Люси.
— Так ведь он и увидит, дорогая!
— Миссис Берри, прошу вас, не надо!
— Ну вот, ты даже и думать об этом не хочешь!
Конечно, лучше бы по правилам, чтобы отец и мать были и все бумаги в порядке и подружки невесты, и завтрак! Только любовь есть любовь и без всего этого все равно будет любовью.
Она снова и снова старалась все глубже нырнуть в сердце девушки, но хоть она каждый раз находила там жемчужины — все не те, какие она искала.
Из всего, что созрело на древе любви, ей удалось понять только одно: Люси дала своему возлюбленному обет никому не рассказывать, как это чувство родилось и выросло в них; этому обету она оставалась верна, как бы ей ни хотелось излить свою душу этой милой почтенной матери-исповеднице.
Сдержанность девушки побудила миссис Берри после разговора о возлагаемых на брак надеждах весенних перейти к соображениям осенним, которые она и принялась излагать, заявив прежде всего, что брак — это лотерея.
— И когда вытаскиваешь билет, — продолжала миссис Берри, — ты еще не знаешь, выигрышный он или пустышка.
Видит бог, иные все еще думают, что как только он достается им — это уже выигрыш, а на деле он приносит им горе.
Что до меня, то я вытянула пустышку, дорогая моя!
Пустышкой этой был мой Берри.
Это были черные дни! Вот уж нечего сказать — идол достался.
Не смейся! А уж как я его холила, души в нем не чаяла, милая ты моя!
— Миссис Берри всплеснула руками.
— Трех месяцев не прошло, как мы поженились, — как он меня поколотил.
Поколотить законную супругу!
Ох, — вздохнула она, в то время как Люси глядела на нее широко раскрытыми глазами.
— Это я еще могла бы перенести.
Как тебя ни бьют, сердце свое знает. — Тут несчастная страдалица приложила руку к груди.
— Я все одно его любила, потому как характер у меня мягкий.
Высоченный, как и положено гренадерам, и усищи какие отрастил, когда в отставку вышел!
Я телохранителем его своим звала, будто я королева!
Ластилась к нему, дуреха такая, как и все бабы… По чести тебе говорю, душенька ты моя, нет на свете существа тщеславнее, чем мужчина!
Я-то уж знаю.
Только не заслужила я такого обращения… Я ведь искусная повариха.
Никак уж я этого не заслужила.
— Миссис Берри хлопнула себя по колену и перешла к самому главному.
— Белье ему чинила.
Присматривала за его «нарядами» — так он платье свое называл, негодник этакий!
Служанкой ему была, милая моя! И вот девять месяцев прошло с того дня, как он поклялся любить меня и нежить — девять месяцев по календарю, — и вот он был таков, с другой удрал!
Плоть от плоти его! Как же! — вскричала миссис Берри, с увлечением перебирая все свои обиды.
— Обручальное кольцо мое видишь?
Ничего себе память!
На что оно мне?
Раз десять на дню меня так и подмывает его с пальца сорвать.
Знак, что ли, какой?