Итак, послав своему лондонскому приятелю письмо с просьбой последить за сыном, он пока что продолжал раскуривать свою трубку, и настроение его, пожалуй, даже несколько поднялось оттого, что он уже предвкушал, как потом отчитает сынка за это самовольное медовое времяпрепровождение.
В середине второй недели пребывания Ричарда в столице Том Бейквел приехал в Рейнем за Кассандрой и потихоньку передал Восемнадцатому Столетию письмо, содержавшее просьбу прислать денег, и притом немало.
Восемнадцатое Столетие сдержала свое обещание, и Том получил от нее конверт с вложенным в него чеком на сумму, которой с избытком должно было хватить, чтобы колеса происходящих с героем событий пребывали в движении, пусть даже не очень быстром.
Том отправился обратно, а Рейнем и Лоберн спали все так же спокойно, не ведая ни о чем.
Обрученная с Временем Система спала и не подозревала о том, какой ей нанесли урон, — как расчеты ее упредили почти на два, да еще чреватых событиями, года.
Ибо Время слышало, как герой дал обет перед алтарем и записало этот обет у себя в анналах.
Увы! Почтенное иудейское Время не знает прощения.
Половина всех охвативших мир приступов смятения и горячки происходит оттого, что оно жестоко мстит несчастным, вся вина которых только в том, что они однажды нанесли ему обиду.
Его мести людям не избежать.
В живых им не остаться.
Породившее все шутки, оно само шутить не привыкло; и людям приходится узнавать это каждый раз на собственном опыте.
Дни катятся вперед.
Ныне он их слуга.
Миссис Берри сшила себе новое шелковое платье; у нее теперь есть чудесная шляпа, золотая брошь и изящные перчатки, и все это подарил ей наш герой, дабы завтра ей было в чем стоять за спиной невесты у алтаря. Магическая сила вышеперечисленных предметов такова, что от прежней растерянности миссис Берри не осталось и следа, и она чувствует себя на равной ноге с молодыми.
Ей уже чудится, что отцы, узнав о решении детей, дают им свое согласие; все вокруг складывается так, как того хочет герой.
Наконец Время дарует им канун свадьбы, и они возносят ему хвалу за это великое благодеяние.
Последние приготовления завершены; жених уезжает; миссис Берри ведет невесту наверх в спальню; Люси глядит на старинные часы, стоящие на площадке лестницы, ход которых в этот вечер особенно точен.
Наступает трепетное ожидание у врат, за которыми все преобразится.
Миссис Берри видит, как она трогает пальчиком на циферблате часов цифру «один» — еще минута, и пробьет час ночи; а потом она перебирает все цифры, одну за другой, пока наконец не доходит до двенадцати. Эти двенадцать ударов прозвучат назавтра у нее в ушах словом «жена», а сейчас она только беззвучно шевелит губами и торжественно оглядывает все кругом. Вид ее так умиляет миссис Берри, что, не догадываясь о том, что Время станет для бедной девочки врагом, она едва не роняет свечу, заключая Люси в свои объятия, и причитает:
— Да благословит тебя господь, моя дорогая! Агнец ты мой невинный!
Будешь ты у меня счастлива!
Будешь!
Заглянув вперед, Время хмурит свои брови.
ГЛАВА XXIX, в которой последнее действие комедии идет на место первого
В тот день, когда Цезарь переходил Рубикон, дул, правда, сильный ветер, но в обычное время реку эту перейти бывает нетрудно: она спокойна, так же спокойна, как Ахерон.
Поелику лодочник всякий раз получает положенную плату, незачем говорить ему, кого именно он повезет: он налегает на весла, и за какие-нибудь полчаса вы перебираетесь на другой берег.
Только когда люди уже находятся по ту сторону, они видят, как они далеко уплыли.
Оставленный ими берег канул в бесконечную даль.
Там они только мечтали — здесь они должны действовать.
Юность и нерешительность остаются там; здесь — приходят мужество и устремленность к цели.
Они и на. самом деле на совершенно иной земле: духовный Ахерон делит их жизнь надвое.
Им трудно даже поверить, что привезенные ими с собою воспоминания относятся к их жизни, а не к чужой.
Философская география (а такая вот-вот выйдет в свет) замечает, что у каждого человека в тот или иной период его жизни есть свой Рубикон — ему приходится перебираться через поток либо чистой, либо грязной воды.
Его спрашивают:
— Согласен ли ты обручиться с начертанной тебе судьбой и отречься от всего, что там, позади?
— Да, согласен, — решительно отвечает он и мгновенно переносится на другой берег.
В упомянутой нами авторитетной рукописи говорится, что подавляющее большинство человеческих тел, которые этот, созданный для героев поток сбрасывает вниз, в другой, — это тела молодых людей, раскаявшихся в данном ими обете и попытавшихся вернуться вплавь к берегу, с которым поначалу решили расстаться.
Ибо, хотя каждый из нас, мужчин, может стать героем в некую роковую минуту, очень мало таких, кто остался бы им на протяжении одного дня; так можно ли после этого удивляться, что госпожа Судьба негодует и становится для него не знающим жалости роком?
Стоит только сплоховать перед ней — в мыслях или в поступках, — и вы увидите, как ее притягательное, дышащее любовью лицо меняет свое выражение, как мрачнеет взгляд, как все непохоже на то, что было!
Велик или мал ваш Рубикон, чисты или грязны его воды — все равно: возврата нет.
Либо вперед, либо — в Ахерон! В «Котомке пилигрима» говорится:
«Можно спорить по поводу того, насколько опасно неполное знание вообще, но нет ничего страшнее неполного знания самого себя!» — Под этим изречением я готов подписаться.
Ричард Феверел перебирался сейчас через Реку своего Испытания.
Оставленный им берег уже заволокло туманом; его жизнь разделилась на две части, и для него уже не существовало другого воздуха, кроме того, который он вбирал в эту минуту ноздрями.
Воспоминание об отце, об отцовской любви, о детстве, о совсем недавних честолюбивых замыслах — все теперь подернулось дымкой.
Его поэтические мечты обрели теперь плоть и кровь.
Престарелая Берри и весь ее дом были для него более реальны, чем что бы то ни было в Рейнеме.
И тем не менее, юноша по-прежнему любил отца, любил родной дом; добавлю при этом, что и Цезарь любил Рим. Однако любил Цезарь или нет, а, когда он уничтожил Республику, он был уже совершенно лыс, тогда как наш герой недавно лишь начал ощущать деспотический пушок, пробивавшийся у него над губою.
Знал ли он себя?
Разумеется, совершенно не знал.