Остин Вентворт остался в Пуэр Холле и. заглянул к ним только на час.
К полуночи в доме все стихло.
Сэр Остин надел плащ и шляпу и, взяв фонарь, начал свой обход.
Вообще-то говоря, у него не было причины чего-то бояться, но никогда не покидавшая его тревога превратила его в ночного сторожа Рейнема.
Он миновал комнату, где почивала двоюродная бабка Грентли, которая должна была приумножить будущее состояние Ричарда и тем самым исполнить главное предназначение свое на земле.
Проходя мимо ее двери, он прошептал:
— Добрая душа! Ты спишь с сознанием исполненного долга, — и пошел дальше, размышляя:
«Она сумела не сделать свое состояние яблоком раздора», и он благословил ее.
Некие мысли возникли у него и возле безмолвной двери в комнату Гиппиаса, и не нашлось бы никого, кто бы с ними не согласился.
«Маньяк, который гуляет на свободе и подглядывает за погруженными в сон нормальными людьми», — думает Адриен Харли, заслышав шаги сэра Остина. И, действительно, это было странное зрелище. Но где та крепость, в которую не было бы скрытой лазейки? Есть ли человек, который мыслил бы во всех отношениях здраво?
Право же, думает лежащий в постели циник, каждый, должно быть, по-своему сходит с ума!
Благоприятные обстоятельства — свежий воздух, милое общество, несколько спасительных правил, которым они следуют, избавляют людей от Бедлама.
Но если они охвачены буйством страстей, то не станет ли тогда для них тот же Бедлам самым надежным прибежищем?
Сэр Остин поднялся по лестнице и неторопливо направил свои шаги к находившейся в левом крыле дома спальне сына.
В конце открывшейся перед ним галереи он заметил едва мерцающий свет.
Решив, что ему это, может быть, только привиделось, сэр Остин ускорил шаги.
Об этом крыле замка и в прежние времена ходила дурная слава.
Несмотря на то, что за прошедшие с тех пор долгие годы все худое обитатели замка как будто уже забыли, прислугу Рейнема невозможно было разубедить, и память челядинцев хранила рассказы о появляющихся в этих комнатах привидениях, которые, разумеется, делали их страшными в глазах особенно впечатлительных по молодости своей горничных и поварят, и страхи эти были так велики, что грешникам было не до сна.
Сэру Остину доводилось слышать ходившие среди его слуг предания.
Втайне он, может быть, верил в них и сам, но ни за что не хотел признавать этого права за домочадцами, и порочить комнаты левого крыла считалось в Рейнеме тяжким грехом.
Продолжив свой путь, баронет убедился, что вдалеке, действительно, горел свет.
Сойдя несколько ступенек вниз, он обнаружил возле комнаты сына маленькую, зажженную человеческой рукой свечку.
В ту же минуту одну из дверей поспешно закрыли.
Он вошел в комнату Ричарда.
Сына его там не было.
Постель оставалась неразобранной; никакой одежды; никаких признаков того, что мальчик в этот вечер туда заходил.
В душу сэра Остина закрались смутные опасения.
«Может быть, он пошел ко мне и ждет меня там?» — подсказывало ему отцовское сердце.
Нечто похожее на слезу блеснуло в его сухих глазах, когда он подумал об этом и в душе у него затеплилась надежда, что, может быть, Ричард действительно сидит у него в комнате.
Его собственная спальня находилась как раз напротив комнаты сына.
Ободренный этой мелькнувшей надеждой, он направился прямо туда.
Спальня была пуста.
Тревога мигом вытеснила из его ревнивого сердца владевший им гнев, и страх, что случилась беда, обрушился на него целым вихрем вопросов, которые повисали в воздухе.
Несколько раз пройдясь по комнате взад и вперед, он решил расспросить мальчика Томсона, как он называл Риптона, не знает ли что-нибудь тот.
Комната, отведенная мастеру Риптону Томсону, находилась в северном конце коридора и выходила на Лоберн и на Запад, где расстилалась долина.
Кровать стояла между окном и дверью.
Дверь оказалась распахнутой настежь, и в комнате было темно.
К его великому удивлению, постель Томсона, которую он осветил фонарем, была тоже нетронута.
Он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг услыхал доносившийся из глубины комнаты шепот.
Сэр Остин прикрыл фонарь и неслышно направился к окну.
Он увидел головы Ричарда и его товарища Томсона, склоненные возле окна: мальчики о чем-то возбужденно говорили друг с другом.
Сэр Остин стал вслушиваться, но содержание их разговора от него ускользало.
Речь шла о пожаре и о промедлении: о том, какой это было бы неожиданностью для владельца земли, в какую ярость бы пришел фермер; о насилии, которое он учинил над благородными людьми, и о мести; слова их вылетали порывами, это были только отдельные звенья цепи, соединить которые воедино было невозможно.
Но так или иначе они возбуждали в услыхавшем их любопытство.
Баронет позволил себе подслушивать собственного сына.
Над Лоберном и притихшей долиной простиралось усеянное бесчисленными звездами черное небо.
— Какое у меня сейчас чудесное настроение! — воскликнул Риптон, воодушевившись от выпитого вина; потом, насладясь минутным молчанием, продолжал: — Как видно, этот парень прикарманил нашу гинею и удрал.
Ричард какое-то время молчал, и все это время баронет тревожно ждал, когда же наконец снова раздастся его голос, и когда он раздался, едва узнал его изменившееся звучание.
— Если это действительно так, то я пойду и все сделаю сам.
— Ты способен это сделать? — поразился Риптон.