Она самоотверженно вела себя под комедийною маской, покамест занавес не опустился, а теперь она плачет, заливается слезами.
Наберись же терпения, о пылкий юноша!
Ты призван быть героем.
Для бедной девочки все это внове, а обязанности вовлекают ее в такие дикие поступки, такой разбой, такие ужасы и непосильные для нее задачи, что она совершенно от всего этого обессилела.
До сих пор она была тебе послушна.
Будь же снисходителен к ней теперь.
Ее слезы — отнюдь не те, что проливают в ее положении обыкновенные девушки.
Пока борьба продолжалась, ее нежное личико ни разу не содрогнулось от страха; но увы!
Предзнаменования против нее: на безымянном пальце ее появилось нечто вселяющее в нее ужас; это нечто обвилось вкруг ее заветной мечты и сдавило ее в своих тисках, как змея.
И вместе с тем она должна любить его, она не властна с ним расстаться.
Она должна любить и беречь его, и вбирать в себя источаемый им яд, и чем больше даруемое ей сейчас счастье, тем темнее и беспросветней грядущее.
Подумать только: венчаясь, надеть на палец принадлежащее другой женщине кольцо; не достаточно ли одного этого, чтобы невесте стало не по себе?
О, женщины, пусть вы — амазонки и героини Сарагосы и многих твердынь, — там, где идет сражение и где приходится брать Время за горло.
Много ли найдется мужчин, одержимых священным гневом, равным вашему?
Ну а вот если одна из вас, и только она, приметила стервятника, кружащего над домом, куда при свете факела ее радостно ведут и где она должна будет жить?
Не сожмется разве она тогда в комок, разве не содрогнется от страха?
Что до героя, то, одерживая победу, он не обращает никакого внимания на приметы.
Он делает все, что может, чтобы ласкою вынудить у любимой признание.
Разве она не принадлежит ему?
Разве он не принадлежит ей?
Тогда почему же теперь, когда битва уже выиграна, вдруг льются слезы?
Неужели она жалеет о том, что содеяно?
Да нет же! Еще раз нет! — решительно говорят ее голубые глаза, и в их прозрачных доверчивых глубинах, сквозь этот хлынувший вдруг летний дождь, проступает неколебимая любовь.
В эту минуту она так хороша, что красота эта повергает его в молчание; смущенно ждет он, пока не окончится этот дождь.
Оставшись в спальне наедине с миссис Берри, Люси излила перед нею душу, и от этого комедийная наперсница переменилась в лице.
— О, миссис Берри!
Миссис Берри! Какой это ужас! Какой ужас!
— Милое дитя мое!
— Празднично разодетая Берри взглянула на ее палец, где сверкали радость и скорбь.
— Совсем позабыла!
То-то у меня было какое-то странное чувство, и я не могла понять, отчего!
Будто это я и не я без этого кольца.
Боже ты мой! Подумать только, до чего же он настойчив!
Когда мужчина так упорен, нам с ним не сладить… Упаси бог!
Миссис Берри присела на край кресла, Люси — на край постели.
— А как по-вашему, миссис Берри?
Ведь это же ужасно?
— Да уж, случись со мной такое, я бы тоже горевала, милая, — откровенно призналась миссис Берри.
— Но как, как, как это могло случиться! — новобрачная разразилась новым потоком слез: она лепетала, что уже чувствует себя старой… брошенной.
— Неужто твоя вера не приносит тебе утешения в горе? — спросила миссис Берри.
— В этом — никакого.
Я знаю, что не должна плакать, когда так счастлива.
Надеюсь, что он меня простит.
Миссис Берри поклялась, что не знает существа краше, нежнее, милее, чем она.
— Я больше не буду плакать, — сказала Люси.
— Оставьте меня сейчас, миссис Берри, и приходите, когда я позвоню.
Она достала серебряный крестик и опустилась на колени возле постели.
Миссис Берри на цыпочках вышла из спальни.
Когда ее снова позвали, Люси уже была спокойна, больше не плакала и приветливо ей улыбалась.
— Ну вот, все прошло, — сказала она.