Можно подумать, что он видит в нем соперника своему достоинству.
Может быть, Адриен с его флегматическими чувствами чуял в нем соперника.
«Нам здесь хорошо, и вокруг нас прекрасное общество, — писал он леди Блендиш.
— Должен признаться, что нашему гурону либо просто очень везет, либо он обладает необыкновенно развитым инстинктом.
Он вслепую сумел найти себе достойную подругу жизни.
Она не оробеет перед лордом и ублаготворит аппетиты эпикурейца.
Помимо поваренной книги, она еще читает и комментирует «Котомку пилигрима».
Разумеется, больше всего ее занимает глава, посвященная любви.
Определение женщины как существа, «привлеченного уважением и преображенного любовью», она находит прекрасным и повторяет его, поднимая свои прелестные глазки.
Равно как и молитву влюбленного:
«Даруй мне чистоту, которая была бы достойна ее доброты, и надели ее терпением, чтобы пробудить эту доброту во мне».
Как очаровательно она лепечет эти слова.
Можете не сомневаться в том, что я эту молитву твержу.
Я прошу ее читать мне избранные места из этой книги.
У нее неплохой голос.
Леди Джудит, о которой я говорил, — это знакомая Остина мисс Ментит, которая вышла замуж за немощного старика, лорда Фелли, простофилю, как его называют здесь злые языки.
Лорд Маунтфокон приходится ему родственником, а ей уж не знаю кем… Она пыталась это уточнить, но оба они сумели выйти из создавшегося затруднительного положения и принялись играть роли: он — человека насквозь порочного, она — его добродетельной советчицы; в этом-то положении и застала их наша юная чета и, может быть, даже отвратила нависавшую над ними опасность.
Они прибрали молодых людей к рукам.
Леди Джудит взялась вылечить юную папистку от ее милой скромной привычки морщить брови и краснеть, когда к ней обращаются, а их светлость — направлять не знающую удержу энергию своенравного юноши.
Так мы исполняем наше предназначение и бываем довольны.
Иногда они меняются своими подопечными; их светлость пестует юную католичку, а миледи — наследника Рейнема.
«Да пребудет меж всеми радость и блаженство!», как сказано в стихах немецкого поэта.
Леди Джудит согласилась выйти замуж за немощного старого лорда, для того чтобы оказывать мощную помощь себе подобным.
Как вы знаете, Остин возлагал на нее большие надежды.
В первый раз в жизни я имею возможность изучить повадки лордов.
Мне думается, что есть известный смысл в том, что ввела меня в этот круг племянница мельника.
Язык крайних полюсов нашего общества сходен.
Я нахожу, что в обоих непроизвольно и с чрезвычайной щедростью употребляются гласные и прилагательные.
Милорд и фермер Блейз говорят на том же самом языке, только язык милорда утратил стержень и сделался хоть и беглым, но вялым.
Добиваются они, в общем-то, одного и того же; но у одного из них есть деньги, или, как говорится в «Котомке пилигрима», преимущество, а у другого его нет.
Мысли их роднит одна особенность: ход их прерывается в самом начале.
Юный Том Блейз, имей он преимущество, сделался бы лордом Маунтфоконом.
Даже в характере трущихся возле них приживальщиков я усматриваю известное сходство, хотя должен все же признаться, что достопочтенный Питер Брейдер, приживальщик при милорде, ни в какой степени не является существом вредным.
Все это звучит до ужаса демократично.
Пусть это вас ни в какой степени не тревожит.
Установив близость между двумя крайностями Британского Королевства, я сделался в три раза большим консерватором.
Я вижу теперь, что любовь лорда к своей нации — не столько раболепие, сколько форма эгоизма: это все равно что надеть на собственное изображение шляпу с золотым шнуром и начать ему поклоняться.
Вижу я также и восхитительную мудрость нашей системы: где же еще найти более стройное распределение власти, как не в обществе, где людям, ничтожным в умственном отношении, по закону положены преимущества и отделанная золотым шнуром шляпа.
Выстаивать, кланяться и сознавать собственное превосходство — какое умиротворяющее влияние оказывает это на интеллект, на этого благородного мятежника, как его называет «Пилигрим»!
Это редкостное вознаграждение, и оно поддерживает равновесие; вместе с тем время, наступление которого предвидит «Пилигрим», когда наука произведет на свет аристократию разума, представляется просто ужасным.
Ибо есть ли деспотизм более мрачный, чем тот, которому разум человеческий не в состоянии бросить вызов?
Это будет поистине Железный век.
Вот почему, сударыня, я кричу и буду кричать:
«Да здравствует лорд Маунтфокон! Пусть он подольше ценит свое любимое бургундское вино! Пусть подольше фермеры носят его на своих плечах!»
Мистер Мортон (который оказывает мне честь, называя меня юным Мефистофелем и несостоявшимся Сократом), едет завтра, чтобы вызволить мастера Ралфа из беды.
Нашего Ричарда только что избрали в члены клуба по распространению морской болезни.
Вы спрашиваете, счастлив ли он?
Настолько, насколько может быть счастлив тот, кто на горе себе добился всего, чего хотел.
Страсть его — это движение.
Он вечно куда-то мчится.