Я ведь не сказал «соблазнили».
Удерживайте его… играйте с ним.
Развлеките его.
— Я не привыкла останавливаться на полпути.
— Женщинам это редко удается.
— До чего я вас ненавижу, Брейдер!
— Благодарствуйте, ваша светлость.
Они прошли дальше.
Риптон уловил только часть их разговора.
Он поднялся, удрученный, предчувствуя, что дорогим ему людям грозит беда, хоть и понятия не имел о том, что могло повлечь за собой поставленное достопочтенным Питером условие.
Когда они плыли обратно, Ричард снова оказался рядом с миссис Маунт.
Брейдер и Адриен затеяли шутки.
Оба приживальщика отлично ладили друг с другом.
Ласково плескалась под лодкой вода; ласково колыхались лучи луны; ласково скользили берега.
Дамы были в упоении.
Не дожидаясь, пока их об этом попросят, они запели.
Все они были убеждены, что сочинитель английских баллад отлично выразил владевшие ими чувства.
После хорошего вина, и к тому же, когда его выпито немало, певицам со звучными голосами нетрудно бывает заставить проглотить эти примечательные творения даже людей, у которых хороший вкус.
Очи, шеи, белы, стрелы, пределы, ночи; уста, красота; ланиты, ракиты; веки, навеки!
От всех этих трогательных слов они просто млели.
Как миссис Маунт ни просили, петь она все же не стала.
Она сохраняла величественность.
Они плыли и плыли под высокими осинами Брентфорд-эйта, и светлая луна озаряла их путь.
Рука Ричарда лежала ладонью вверх на борту.
По какой-то странной случайности маленькая белая ручка миссис Маунт оказалась на этой ладони.
Ее не пожали, не погладили за это искусное вторжение; пальцы, которым всегда так много дано сказать, не приласкали ее.
Белая ручка продолжала спокойно лежать в его руке, как на промерзшей земле комок снега.
Облетевший желтый осиновый лист задел щеку Ричарда, и он тут же отдернул руку, чтобы откинуть волосы назад и провести ею по лицу, после чего сложил руки на груди, нимало не замечая наносимую им обиду.
Он был погружен в честолюбивые мысли о собственной жизни, кровь в его жилах текла мерно, невозмутимо, голова была холодна.
«Что же опаснее?» — вот вопрос, который задает себе «Пилигрим»:
«Поддаться искусительнице Еве или ее раздразнить?»
Миссис Маунт посмотрела на молодого человека как на редкого чудака и, повернувшись к одному из своих кавалеров, принялась флиртовать с ним.
Гвардейцы ее были полны самых пылких чувств.
Кто-то из них в это время болтал, а один оказался таким добродушным малым, что Адриену так и не удалось представить его в смешном свете.
Остальные молчали и, казалось, были заняты тем, чтобы вытянуть поудобнее свои длинные ноги.
Как ни далеко они сидели, в ногах их в конце концов все равно запутывались.
Продолжая изучать этих людей, Адриен пришел к выводу, что то же интеллектуальное и моральное сродство, какое он обнаружил между нашей знатью и крестьянами, можно обнаружить у гвардейцев и кордебалета: тех и других кормят ноги, и самый ум их, если он вообще не весь сосредоточился в ногах, рождается уж во всяком случае из них: те и другие отличаются легкомыслием; на тех и на других в одинаковой степени влияют вино, табак и лунные ночи; и даже, если принять во внимание неоспоримо существующее между ними различие, в конце-то концов, не все ли равно, как кокетничать и грешить — крепко стоя на двух ногах или на пальцах одной.
Долговязый гвардеец низким басом пел грустную песню о том, как рвутся сердца влюбленных, которых безжалостно разлучили, и пришлось упорно его увещевать, а потом уже просто колотить по спине, чтобы он наконец замолчал; прежде чем он допел свою песню, Адриен рассмешил сидевших поблизости от него так, что вся компания разделилась и образовалось как бы два лагеря: одну половину охватило безудержное веселье, в то время как другая поддалась нежным излияниям чувств.
Толстуха совершенно придавила Риптона, но зато ему удалось согреться больше, чем всем остальным.
«Ну как, вам не холодно?» — спрашивала она, милостиво улыбаясь.
— А мне холодно, — сказала красотка словно для того, чтобы извинить свое поведение.
— Ну ты всегда прикидываешься мерзлячкой, — шмыгая носом, проговорила толстуха.
— Так, может быть, вы согреете обоих, миссис Мортимер? — спросила озорница.
Обращенный на нее презрительный взгляд заставил ее замолчать.
Мужчины, близко знавшие этих дам, веселились, слушая их непрестанные препирательства.
— Беднягу этого непременно раздавят, — громко прошептала красотка.
Дамы очень охотно и грелись сами, и делились теплом, потому что становилось холодно и сыро от нависавшего над рекою тумана.
Рядом с Адриеном сидела та благопристойная дама, которая помешала ему рассказать до конца его занимательную историю.
Она не возражала против обмена теплом и лишь изредка вставляла свое шипящее «Тише, тише!»
Они миновали Кью и Хаммерсмит, проехали по прохладной тихой воде, мимо Патни под Баттерсийским мостом; их теперь уже со всех сторон обступал город, и тени огромных сонных фабрик преграждали путь лунному свету.