Подобно Нильской Змейке, меняя свое обличье, она изображала перед ним то падшую красоту, то насмешливое равнодушие, то порывистое безрассудство, то поверженное во прах высокомерие.
И что же? Ей все это так хорошо удавалось, потому что за всем этим набирало силу настоящее чувство.
— Ричард, я уже не та, что была, — с тех пор как встретила вас.
Вы не откажетесь от меня окончательно?
— Никогда, Белла.
— Я не такая дурная, какою меня изображают!
— Вы просто несчастны.
— Сейчас, когда я узнала вас, я думаю, что это действительно так, и все равно я стала счастливее, чем была.
Историю свою она рассказала ему уже тогда, когда все дали этого тихого раскаяния были озарены лучами заката. Что сказать о ней?
Это была обычная история женской жизни; кое-какие главы из нее были опущены.
Ричарду многое было непонятно.
— А вы любили этого человека? — спросил он.
— Вы говорите, что сейчас вы никого не любите.
— Любила ли я его?
Он был дворянин, а я — дочь торговца.
Нет, не любила.
Только пожив с ним, я постепенно это поняла.
А сейчас, если бы я не презирала его, я бы, наверное, его ненавидела.
— А разве можно обмануться в любви? — спросил Ричард, обращаясь не столько к ней, сколько к себе самому.
— Да.
Когда мы молоды, обмануть нас очень легко.
Если вообще существует такая вещь, как любовь, то мы открываем ее только после того, как мы ее долго швыряли и обкатывали.
Тогда лишь мы наконец находим мужчину или женщину себе по душе, но уже слишком поздно! Мы уже не можем соединить наши судьбы с тем или той, кого любим.
— Как это странно! — пробормотал Ричард. — Она говорит то самое, что говорил мой отец.
— Если бы вы его действительно любили, то я бы мог вас простить, — вырвалось у него.
— Не будьте так жестоки, мой строгий судия!
Как может девушка разобраться в себе?
— Но у вас же все-таки было к нему какое-то чувство?
Это был первый мужчина в вашей жизни.
Она не стала его разубеждать.
— Да.
А первый, кто говорит девушке о любви, всегда ее ослепляет, если он не круглый дурак.
— В таком случае выходит, что то, что мы называем первой любовью, — нелепость.
— А разве это не так?
— Я-то знаю, что это не так, Белла, — решительно возразил он.
Но, как бы там ни было, она расширила его кругозор и научила его холодной трезвости.
Девушек он презирал.
Женщина — умная, храбрая, красивая женщина казалась ему существом несравненно более благородным, чем эти слабые создания.
Лучше всего ей удавалась роль прелестной бунтарки, негодующей на низкую несправедливость.
— А что же мне делать?
Вы говорите, что мне надо измениться.
А разве я могу?
Что мне для этого делать?
Разве люди добродетельные дадут мне возможность зарабатывать на пропитание?
Они не возьмут меня и в горничные!
Они не хотят меня к себе допустить. Я вижу, как брезгливо они меня обнюхивают!
Да! Я могу пойти в больницу и распевать там песни за ширмой!
Вы что, хотите, чтобы я заживо себя похоронила?
Так знайте же, что я — существо из плоти и крови; я не могу превратиться в камень.
Вы говорите, что я правдива, так вот я и буду говорить с вами откровенно.