Скажете, он от этого не хуже?
Для меня, например, он уж очень ничтожен.
Что же вы сели так далеко?
Сейчас же идите сюда.
Ну вот, я сяду и буду сидеть как положено, и вам здесь хватит места.
Говорите, Дик!
Он размышлял о том, что глаза у нее карие.
Стоило ей захотеть, и в них загорался надменный огонек, а в иные мгновенья вкруг них разливалась истома.
Щеки ее горели от возбуждения.
Он был юношей, а она — чаровницей.
Он — героем; она — принявшим образ женщины блуждающим огоньком.
Глаза ее сделались томными, щеки порозовели.
— Вы еще не уходите от меня, Ричард? Вы еще останетесь?
У него и в мыслях не было от нее уходить.
— Это ведь наш последний вечер… боюсь, что даже наш последний час в этом мире, а я не хочу встречаться с вами в другом; бедному Дику пришлось бы спускаться в одно очень, очень неудобное место, чтобы меня проведать.
Он схватил ее за руку.
— Вот как! Так он придет и туда! Ничего не поделать: говорят, я красива.
— Вы очаровательны, Белла.
Она выпила за него.
— Хорошо, допустим.
Князь тьмы любит очаровательных женщин, так, во всяком случае, говорят.
У этого господина есть вкус!
Вы ведь пока еще не знаете всех моих совершенств, Ричард.
— Сейчас меня ничто уже не поразит, Белла.
— В таком случае, слушайте и дивитесь.
— Полились звонкие рулады.
— Как, по-вашему, он не сделает меня там примадонной?
Никогда не поверю, чтобы они там обходились без пения.
Да и сам воздух там будет благотворно влиять на голос.
Понимаете, нет же ни малейшей сырости.
Вы ведь видели рояль, почему же вы не попросили меня вам спеть?
Я могу петь по-итальянски.
У меня был учитель-итальянец… он волочился за мной.
Я прощала его, оттого что все это бывало в часы, когда мы занимались музыкой. Музыканты ведь не могут без этого обойтись, бедняги!
Она подошла к роялю, взяла несколько аккордов и запела: О сердце, сердце, рвешься ты.
— Это потому, что я такая распутница.
Никаких других причин нет.
Нет! Ненавижу я чувствительные песни.
Ни за что не стану их петь.
Та-тидди-тидди-тидди-ди… та-та!
До чего же смешны были все эти женщины, когда мы возвращались из Ричмонда!
Были дни: сияньем славы Их теченье золотил Стан твой, обнятый оправой Всех столетий, всех светил.
Этих дней великолепье Вспомни… Нет! Остановись!
Пусть развеет ветром пепел Пламени, что смотрит вниз!
— Гм! Не очень-то мне это нравится.
Там-та-там-там… Эх! Я не хочу бахвалиться, Дик, а осрамиться мне тоже не хочется, потому я и не буду это петь.
Когда бы не ты, я б судьбу не кляла И ночью в слезах не молилась. Я б, верно, счастливой супругой была И матерью быть не стыдилась.
— Я ведь это еще девчонкой певала, милый мой Ричард, и понятия не имела, ни малейшего понятия о том, что все это значит.
Мне не надо петь такие вещи на людях.
Мы ведь так благопристойны! Да! Даже мы!